Катя, Катенька, Катрин - Сантарова Алена - Страница 36

Это и в самом деле была Уна. С большой дорожной сумкой, которая лучше бы смотрелась на рекламе авиакомпании, чем на фоне облупившихся досок садовой калитки. У Уны было кислое выражение лица и сказочное шелковое платье. Она недовольно протянула Кате руку:

— Где ты бродишь, Катрин? Я жду тебя уже целую вечность!

Катя была ошеломлена. Она утратила всякую способность что-либо вразумительно сказать, о чем-либо спрашивать. «Вот это удар! — думала она про себя. — Только этого мне и не хватало!»

Уна уверяла, что писала Кате. Она наверняка послала ей письмо о том, что приедет. Или не послала? Она стала неистово рыться в сумке и… нашла. Открытка была извлечена на свет божий вместе с поломанной гребенкой, в которой застрял золотистый волос, и с большим блестящим тюбиком губной помады.

— Значит, забыла! — произнесла Уна вместо извинения. — Не выгонишь меня?

Но она была уверена, что ее не выгонят. Вообще она была слишком самонадеянна. Теперь это Кате явно не понравилось.

— Проходи! — сказала Катя и только теперь заметила, какая же ее подруга запыленная, усталая и что за спиной у нее болтаются связанные туфли.

Со стороны палаток доносились возбужденные голоса, шумел насос, сквозь кусты пробивался свет костра.

— Пойдем! — повторила Катя и повела Уну к палаткам.

Пока она умывалась и переодевалась в спортивные брюки, Уна болтала о своем путешествии, начав с того, как ей мать сказала, что ей тоже не лишне куда-нибудь прокатиться — в Праге сейчас с ума сойдешь, ну просто с у-ма сой-дешь! Потом она стала рассказывать про поезд, который, по ее описанию, буквально кишел безумно смешными людьми, начиная с проводника и кончая мальчишками с гитарой, которые ехали на дачу и звали Уну с собой. Потом — о своем новом платье и о том, как на вокзале ей кто-то предложил понести сумку, а еще кто-то показал ей дорогу, когда она искала «Барвинок».

— Ну и потрясающая дыра! — оценила она городок.

— Почему? — Катя строго взглянула на нее, натягивая на себя спортивную куртку.

— Почему? Вот это вопрос! Ты же сама писала, что это дыра.

Кате стало стыдно, и так как она не знала, что сказать, то добрых пятнадцать минут Уна говорила одна. Они сидели рядом на скамеечке перед старой беседкой, и Катя была в полном смятении. Как ей теперь быть? Уна говорила и говорила и, наверное, даже не замечала, что Катю несколько раз окликали из палаток, а она нервозно отвечала: «Иду, иду!»

— Катрин, — обратилась к ней подруга, словно что-то вдруг сообразив: — А что, тебе вообще нельзя заходить в дом, когда их нет?

Катя пробормотала что-то невразумительное. Чувствуя себя виноватой, она вспомнила письмо Уне, которое начиналось так:

Одна в комнате. Теперь она об этом даже не вспоминала.

Катю звали все настойчивее, наверное, уже в пятый раз.

Она ухватилась за эту возможность освободиться. Уна приплелась за ней к костру и получила порцию подогретого j супа и ужин, как все остальные. Ели молча. Только иногда раздавался надтреснутый пражский голосок:

— Это же безумие — разбивать лагерь в саду! В таком случае лучше отправиться куда-нибудь в глушь!

— А почему же ты не отправишься в глушь, Дворжачкова? — ехидно спросил Енда.

— Енда! — воскликнула Катя, скорее по привычке, чем из желания одернуть брата.

— Малыши — безумные грубияны, — заявила Уна с улыбкой, адресованной Станде. — Как вы с ним выдерживаете?

Катя впервые заметила, что ее кузен — красивый парень с загорелым худощавым лицом и лукавыми глазами. И возмужал он… Может, и вправду Уне стоило подарить ему улыбку?

Но Станда был иного мнения:

— Ты, Дворжачкова, не называй меня на «вы». Я просто Станда.

— Уна! — Она подала ему руку с грацией девушки с модной картинки.

— Уна? Это еще что за имя?

— Ярунка, — прогудела Катя.

И Енда своим чистым серебряным голоском пояснил:

— Яромира! — И тут же перевел это имя на азбуку Морзе.

— Тут такая безумная дыра, — начала светскую беседу бедная разоблаченная Яромира. — Как здесь можно жить?

— Пойдем, я тебе покажу! — благодушно заявила Вера и поднялась с места: — У кого ключи?

Уна задыхалась от злости.

Катя и Станда разразились смехом. Верасек покраснела:

— Ах, так? Не сердись… Я ведь думала… — Она совершенно смутилась.

— Что? В чем дело? — спросил Енда, и пришлось все ему объяснить. Хотя и с запозданием, но он долго смеялся.

Уна пришла в ярость. Нос у нее заострился, лицо побледнело, и она наговорила массу колкостей. Стала приписывать Кате фальшь, ложь, коварство; она чувствовала себя оскорбленной, высмеянной и была ужасно зла.

Нет, нет, Катя этого никак не хотела.

Она бежала за Уной по садовой тропинке. Ей не хотелось, чтобы ее гостье было плохо. Уна уселась на скамеечку у входа и сделала вид, будто она оказывает Кате величайшую милость:

— Ну ладно, Катрин! Принеси мне мою сумку сюда, потому что туда я ни за что не пойду.

И Катрин пошла.

— Катя, не сходи с ума, — говорили ей, — кончится тем, что ты еще будешь просить прощения у этой обезьяны! — предостерегали ее Станда и Верасек.

Катя опустила голову. И правда, все это было мучительно тяжело.

Держа маленькое зеркальце в руках, Уна наводила красоту, когда перед садовыми воротами загудела машина и на тропинку упали два ослепительных луча света.

— Наши! — Станда, Веруша и Енда в восторге помчались встречать.

— Обожди тут, — сказала Катя пражской подруге. — Я поговорю с бабушкой.

Они разговаривали на кухне, в то время как доктор устанавливал «татру» в гараж.

— Послушай, — сказала бабушка, услышав позади себя шаги, — к Кате приехала знакомая девушка. Оставим ее здесь? Может быть, они могли бы вдвоем…

— Нет. Ни в коем случае не оставим! — прозвучал грозный ответ. — В палатках — ни за что!

Позади бабушки стоял не доктор, а Станда: он принес кое-какие вещи из машины. Бабушка засмеялась и теперь уже обратилась к дедушке:

— Филипп, к Кате приехала подруга…

— Такое маленькое замызганное чучелко? — Это был уже дедушка. — Сидит перед домом. Заберите ее в теплый дом, умойте, накормите.

Кате было непонятно: оказывается — маленькое замызганное чучелко?

Катя и Уна сидели с бабушкой и доктором на задней веранде, и вечер был, как говорится, нескладный.

— А что же вы, девочки, не пойдете к детям в сад? — спросила бабушка.

Катя только молча покачала головой, но в ее глазах бабушка могла прочесть твердую решимость: ни за что на свете! Уна ответила:

— Я уже вышла из детского возраста.

Удивленный дедушка вынырнул из-за газетной простыни. Катя дала бы сейчас бог знает что, только бы доктор не слышал некоторых рассуждений Уны.

— Тогда мы вас упрячем в комнатку, — решила бабушка, и Катя с доктором удивленно переглянулись.

Катя давно уже догадывалась, что история с маляром была всего лишь бабушкиной хитростью, но все же сейчас она была очень удивлена.

Когда на деревянной лестнице умолкли шаги, доктор спросил жену:

— Катенька, эта девочка у нас долго пробудет? Лучше б ты ее вместе с нашей барышней упрятала куда-нибудь в погреб…

— Я знаю, что делаю, Филипп, — улыбнулась бабушка. — Не беспокойся!

В мансарде девушки стелили постели. Вернее, стелила Катя, а Уна сидела с одной туфлей в руке. Она только вошла во вкус «безумно смешной истории», в которой главную роль играла, конечно, она, Уна, и с ней какой-то молодой человек, когда Катя наконец набралась духу:

— Уна… я… решила… и никому еще ничего не говорила. Знаешь, я пойду учиться дальше. То, что я обещала, — это была глупость.

— Что? Да ну! — воскликнула Уна и продолжала свою историю: — А он меня окликает: «Добрый день, девушка!» Я безумно испугалась. Представь себе, моя мама…