Катя, Катенька, Катрин - Сантарова Алена - Страница 30

«Приезжай, положение тяжелое, мама заболела», — неожиданно позвала ее домой папина телеграмма.

Она пустилась в путь с потрепанным студенческим чемоданчиком. Ей и в голову не приходило, что она не вернется больше в свою пражскую комнатку, к своим книгам.

Вокзалы были переполнены солдатами в серых шинелях, плачущими, изможденными женщинами, полными скорби и отчаяния. Война. «Война!» стояло в воззваниях и призывах.

Но голода пока еще не было. Лишь теперь наступали тяжелые времена.

До сих пор только несколько семей получили шершавые листки, в которых военное командование с соболезнованием сообщало: «Ваш сын пал за родину и ее императора».

Катенька и подумать не могла, что в старой школе лежит одно из первых таких извещений.

После ужасной дороги, смертельно уставшая и совершенно не выспавшаяся, после многочисленных остановок на станциях, где поезду приходилось ждать в тупиках, пока пройдут военные составы, она возвратилась в Борек.

Старая школа и в школьные каникулы была родным домом. Длинный темноватый коридор хранил отзвуки маминых размеренных шагов, эхо ее голоса; везде был полный порядок, а папа временами улыбался, словно видел вдали что-то прекрасное.

Теперь Катенька вернулась в притихший дом, в котором двери хлопали от сквозняка. В комнате, где лежала больная, начинала оседать пыль. Получив страшное извещение, мама слегла, молчаливая и неподвижная, и только глазами просила поднести ей фотографию Франтишека.

Папа превратился в близорукого старца. Кожа на его лице стала пергаментной, руки тряслись: он ничего не видел, кроме извещения о гибели сына и живых еще глаз на неподвижном лице больной.

Катенька поняла, что папа утратил всю свою былую радость и гордость, и почувствовала, что и с ней случится тоже самое.

— Я останусь с вами дома, — сказала она.

Мама поблагодарила взглядом, а отец попытался утешить ее словами, произнесенными бесцветным голосом:

— Только на время, только пока все не уладится. Мама выздоровеет, поднимется…

Все трое знали, что она никогда не поднимется. Катенька за ней ухаживала, готовила и все не могла забыть свою студенческую комнатку, свои книги и планы. «Не буду, никогда уже не буду врачом. Не закончу учебу», — повторяла она мысленно и плакала каждую ночь.

Так проходили недели и месяцы. Глаза больной постоянно были влажны от слез и невысказанных просьб, папа уже не говорил «только на время». И врача уже больше не звали: помочь он не мог, да и денег было мало. Шла война; голод и нужда всё больше проникали в провинциальный городок.

По одной из улиц шла высокая, стройная девушка. Под глазами у нее были темные круги, в руке она держала пустую продуктовую сумку. Как велика была она в эти дни, когда хлеб отмеряли тонкими ломтиками! Катенька изменилась до неузнаваемости. Часами сидела она у маминой постели и вполголоса рассказывала ей о всяких происшествиях за день, о пустяковых случаях в лавчонках. Мама, казалось, становилась спокойнее, когда слышала Катин голос. В ее темных глазах зажигались слабые огоньки. Катя вспоминала и думала: «Как я могла бояться этих глаз, избегала их взгляда, от которого не ускользала ни малейшая погрешность. Наверное, потому, что мама была слишком строга?» Уже и у Катеньки на лбу стала прорезаться узенькая морщинка меж бровей, губы были поджаты от постоянных забот: как достать продукты, дрова, чтобы в доме было тепло, и прилично одеться на мизерные деньги? Как добиться того, чтобы белье было белоснежным и в квартире — чистота? Катенька чувствовала постоянную усталость. Она заметила, что сама становится более сухой и менее ласковой, и мысленно просила у мамы прощения за все прошедшие годы. Порой, когда она сидела за работой у постели больной, ей казалось, что мама просит глазами: «Прости, Катя, прости меня за все недоразумения, которые у нас случались».

Наступил день, когда стало ясно, что все может быть еще хуже. Болезнь пани Томсовой обострилась. Врач пожал плечами: «Надо в больницу».

В Бореке была больница, где в саду цвели большие пестрые георгины, а в палатах с высокими потолками лечились местные бедняки. Заправлял всеми делами в больнице улыбчивый главврач с блестящими кольцами на руке. Встречая Катеньку в городе, он шутливо называл ее «коллега», словно она уже принадлежала к врачебному цеху. К нему она и пришла со своей просьбой.

В больнице все спешили. На грядках желтела картофельная ботва — для крикливой красоты георгинов не оставалось места: голод вытеснял все на свете. По лестнице пробежала усталая сестра. Из палаты доносился зов больных. В коридорах стояли раскладушки. Война, нужда и эпидемии заполнили провинциальную больницу.

Главврач старался говорить любезно, но в его ответе звучали тревога и озабоченность: «Мест нет, сиделок нет. Конечно, вашу маму мы поместим. Договоритесь со старшей сестрой».

Она была уже не «коллега», а всего лишь Катенька в лоснящемся черном платье.

Старшая сестра торопилась: «Да, да, конечно!» — и направила ее в канцелярию. Там ее не слишком любезно отослали к дежурному врачу. Она постучалась в дверь с табличкой «Амбулатория» и ожидала, что услышит голос говорившего в нос доктора Вацека. Это был рыжеватый блондин, который в прошлом году на масленице несколько раз приглашал ее танцевать. Он всем был недоволен и подчеркивал, что он — пражанин и не привык к провинциальным условиям жизни. Катя надеялась, что их пусть даже поверхностное знакомство поможет ей.

Она нервно теребила брошку на воротничке платья. Это была очень некрасивая черная брошка без всякого блеска, и Катя носила ее только потому, что, по ее мнению, это могло доставить удовольствие маме: когда тоскливо на душе, только и носить такие мрачные броши. До сих пор Катеньке казалось, что это какая-то ошибка, что вовсе ни к чему носить траур по брату, по большому, красивому и веселому брату, который посылал ей из Праги пряники и фарфоровых куколок. Франти! Это он первый сказал, что ей надо и дальше учиться. Нет, она не хотела верить тому, что его уже нет в живых, что он похоронен в чужой земле под деревянным солдатским крестом. Горячие слезы залили ей глаза. Но она поспешно спрятала носовой платок с черной каймой. К доктору Вацеку она должна была войти со светской улыбкой, даже будучи в трауре.

Дверь отворилась.

— Проходите же, проходите! — произнес нетерпеливый, сухой мужской голос.

Перед Катенькой стоял очень высокий, худощавый человек в белом халате. У него было загорелое продолговатое лицо, тонкий нос и серые насмешливые глаза. Левой рукой он поправлял повязку на раненой правой руке.

— А где же… — с удивлением произнесла Катенька, — скажите, пожалуйста, где пан доктор Вацек?

— На фронте, — гласил ответ.

И затем мужчина уже более мягким тоном поинтересовался, по какому делу она пришла.

Он слушал, кивал головой, говорил «конечно», «само собой разумеется», но вдруг запнулся, когда должен был написать листок о приеме больной. Он взглянул на свою перевязанную руку:

— Сожалею… Скажите швейцару, что разрешил принять я.

Катенька поблагодарила и, только очутившись за дверью, вспомнила, что не знает, на кого ей сослаться. Был ли это врач или сотрудник больницы?

— Пан доктор Янда, — сказал швейцар, когда она описала ему наружность высокого человека с перевязанной рукой. — Доктор Филипп Янда. Он тут вместо Вацека.

Теперь Катенька встречалась с ним в больнице ежедневно. Маму положили в длинном зале, где больничные койки стояли в три ряда. Из-за того, что мама была тяжелобольная, а сестры очень заняты, и, наконец, из-за того, что Катенька была — или, скорее, могла стать — «коллегой», главврач разрешил ей самой ухаживать за мамой. По утрам она в ожидании стояла у больничных ворот вместе с пареньком из пекарни, который привозил в двух больших корзинах белый хлеб. Рогалики пахли дрожжами и недоброкачественной мукой.

Катенька спешила в длинный зал, к седьмой койке во втором ряду. Мама лежала так, чтобы видеть, когда отворяются двери. Рядом с ее койкой лежала больная старушка. Вся в слезах, она жаловалась, что сиделки ее обманывают, и просила помощи у Катеньки. В третьем ряду под окном умирала молодая девушка. Катенька приносила ей из города письма и записки, подавала успокаивающие лекарства и воду, поправляла подушки, меняла компрессы. И все время была возле мамы. В ее темных глазах Катя читала просьбы и благодарность. Да, вот так и должно быть — Катенька Томсова будет улыбчива и услужлива, будет всем помогать, чтобы люди ее любили.