Кошки-мышки - Рэнкин Иэн - Страница 44

«Если мой грех велик, то столь же велики и мои страдания». Откуда это? Несколько вычурно для предсмертной записки. Видно, Карью написал несколько вариантов, пока не остался доволен текстом. Перебирал слова, добиваясь и эффектности стиля, и точности смысла. «Возможно, когда-нибудь вы узнаете правду». Для Ребуса, однако, правда представлялась не столь уж загадочной. Он не мог отделаться от ощущения, будто записка адресована ему лично, и Карью умышленно составил ее так, чтобы только он, Ребус, понимал ее смысл.

— Странное письмо, — сказал Маккол.

— Да, — согласился Ребус.

— Ты ведь недавно встречался с ним? Ты что-то говорил… Он выглядел нормальным? Не подавленным, не испуганным?

— С тех пор я видел его еще раз.

— Правда?

— Пару дней назад я проезжал ночью по Колтон-хиллу. Он был там. Сидел в своей новой машине.

— Ага, — кивнул Маккол. Что-то начинало проясняться.

Ребус вернул ему записку и подошел к кровати. Смятые простыни, на тумбочке три пустых пузырька из-под лекарств. На полу пустая коньячная бутылка.

— Стильно, — прокомментировал Маккол, убирая записку в карман. — До того он выпил еще пару бутылок вина.

— Да, я видел в гостиной. Лафит шестьдесят первого года. Такое пьют только по серьезным поводам.

— Куда уж серьезнее.

В комнату вошел кто-то еще, и оба они обернулись. После подъема по лестнице Фермер Уотсон тяжело дышал.

— Как это некстати, — проговорил он. — Один из главных спонсоров нашей кампании накладывает на себя руки — да еще каким способом! Передозировка таблеток! Что о нас будут говорить, а?

— Очень некстати, сэр, — ответил Ребус. — Вы совершенно правы.

— Черт знает что такое. — Уотсон ткнул пальцем в сторону Ребуса. — Поручаю это вам, Джон: чтобы ни одна газетная собака не вцепилась в этого несчастного — а заодно и в нас с вами — своими грязными зубами.

— Слушаюсь, сэр.

Уотсон взглянул на кровать.

— Такой преуспевающий человек. И с чего вдруг, скажите на милость? Такие хоромы… Да еще и дом на островах. Свое дело. Роскошная машина. Другим такое во сне не приснится, а?

— Да, сэр.

Уотсон еще раз посмотрел на пустую кровать и хлопнул Ребуса по плечу

— Я рассчитываю на вас, Джон.

— Да, сэр.

Маккол и Ребус проводили шефа до двери.

— Очень мило! — прошипел Маккол. — На меня он даже не соизволил взглянуть, как будто я пустое место.

— Благодари лучше своего ангела-хранителя, Тони. Я бы тоже не отказался стать невидимкой.

Оба улыбнулись.

— Ну, ты все посмотрел? — спросил Маккол.

— Еще пару минут, и я освобожу тебя от своего присутствия.

— Ты мне не мешаешь. Только один вопрос.

— Да?

— Что ты делал среди ночи на Колтон-хилле?

— Не спрашивай.

На пороге двери в гостиную Ребус обернулся и послал Макколу воздушный поцелуй.

Скрыть такую новость было, разумеется, невозможно. Радиостанции и газеты только выбирали, какое из событий выдвинуть на первый план: «Диск-жокей арестован за организацию подпольных собачьих боев» — или «Необъяснимое самоубийство крупнейшего торговца недвижимостью». Давний знакомец Ребуса репортер Джим Стивенс был бы в восторге, но Джим Стивенс переехал в Лондон (и женился, как говорили, на девице, годящейся ему в дочери).

Ребус был заинтригован таким поворотом дела. Эффектно ушедший из жизни Джеймс Карью не вызывал у него ни малейшей симпатии. В одном отношении, по крайней мере, Уотсон был прав: Карью имел все, что душе угодно, и Ребус не верил, будто он наложил на себя руки исключительно потому, что полицейский застал его на Колтон-хилле. Это обстоятельство, возможно, сыграло какую-то роль, но должны быть и другие причины. Может быть, он найдет нечто, наводящее на след, прямо здесь, в квартире, или в офисе «Боуэр Карью» на Джордж-стрит.

Библиотека Джеймса Карью впечатляла. Но переплеты дорогих, престижных изданий похрустывали в руках Ребуса, открытые в первый раз. Особое его внимание привлекли книги на верхней правой полке: Жан Женэ, Александр Трокки, несколько экземпляров «Мориса» Форстера и даже «Последний выход в Бруклин». Преимущественно гей-литература. Ничего криминального, разумеется, но место, которое занимали эти книги — отдельная, крайняя полка, — навело Ребуса на мысль, что их хозяин стыдился своих склонностей. Очень странно для нашего времени.

Кого он хотел обмануть? СПИД снова загнал гомосексуализм в темный угол, и, держа свою личную жизнь в тайне, Карью делал себя уязвимым для такого чувства, как стыд, — и, следовательно, для шантажа.

А шантаж, как известно, одна из самых распространенных причин самоубийства, когда попавший в тупик человек не находит другого выхода. Вот если бы найти какую-нибудь зацепку… Письмо, записку, хоть что-нибудь. Ребусу хотелось убедиться в том, что его интуиция чего-то стоит.

И он нашел.

В выдвижном ящике, конечно, запертом. Ключи Ребус обнаружил в кармане брюк Карью. Тот умер в пижаме; в ней его и увезли, а одежда осталась в спальне. Взяв ключи, Ребус вернулся в гостиную и подошел к изысканному антикварному бюро. На его рабочей поверхности умещался только лист формата А4 да оставалось чуть-чуть места положить руку. Прелестная, когда-то полезная вещь превратилась в украшение богатой квартиры. Ребус осторожно отпер ящик и достал из него переплетенную в кожу тетрадь-ежедневник, по странице на каждый день. Книгу для записей деловых встреч так не запирают. Значит — личный дневник. Ребус жадно раскрыл тетрадь, но страницы оказались почти пустыми. Лишь кое-где одна-две строчки карандашом.

Ребус выругался сквозь зубы.

Все же лучше, чем ничего, сказал он себе. На одной из страниц он прочел аккуратную запись тонким карандашом: «Джерри. 4 ч. дня». Просто встреча. Ребус нашел дату их ланча в «Эйри». Страница была пуста. Но отсутствие записи сказало Ребусу главное: дневник предназначался только для пометок о неделовых свиданиях. Их было немного. Ребус не сомневался, что офисный ежедневник Карью переполнен. А этот— совсем иного рода.

«Линдси, 6.30».

«Маркс, 11 утра». Рано. И что имеется в виду? Человек по фамилии Маркс или магазин «Маркс и Спенсер»?.. Имена Джерри и Линдси могли принадлежать как мужчинам, так и женщинам. Ему нужен был какой-нибудь адрес, номер телефона.