Пьеса для обреченных - Русанова Вера - Страница 79

— Ладно уж. Говори!

Я назвала Наташкину фамилию, выслушала претензии по поводу того, что мне не известно ни отчество, ни дата, когда пациентка попала в больницу, и снова приготовилась ждать.

На этот раз санитарка явилась только через час — я уже успела изрядно подзамерзнуть. Угрюмо плюхнулась на лавочку, придержав расходящийся на коленях халат, почему-то злобно зыркнула в сторону пакета с коньяком.

— Не было у нас никогда никакой Каюмовой, — сообщила она с непонятной агрессией. — Ни Натальи, ни Василисы… Но если ты думаешь, что мне делать больше нечего, как только для тебя по всей больнице бегать, то сильно ошибаешься!

— Понимаю-понимаю! — Я торопливо заулыбалась и полезла в пакет за бутылкой. — Спасибо вам, конечно, огромное, но… Вы понимаете, не может быть, чтобы ее истории болезни не было! Мне участковый врач из диспансера сказала, что она здесь лежала в острый период. Вы все хорошо узнали?

Санитарка взяла бутылку, обернула ее в газету и опустила в карман:

— Как могла, так и узнала! Не бойся — не чаи распивала, пока ты тут на лавке куковала. Если б хоть время знать, когда эта Наталья здесь лечилась…

— Не знаю, к сожалению… Но она — актриса, и у нее была трагическая любовь с театральным режиссером! А потом что-то у них произошло, она вроде бы делала аборт и на этой почве…

— Да на этой почве знаешь сколько здесь женщин лежит?! Кто не из-за водки, те все из-за мужиков.

— Это все понятно… Но актрис-то, наверное, среди них не так много? Она такая невысокая, худая, волосы прямые, белесые. Ресницы тоже светлые и брови. В общем, не очень приметная…

— Хе-хе-хе! — снова засотрясалась всем своим плотным телом санитарка. — Ох уж и актриса! Просто Любовь Орлова! И ты хочешь, чтобы ее, такую «красивую», кто-нибудь запомнил? Вот Алиса Фрейндлих — это, я понимаю, актриса! Или Алферова. Или Фатеева Наталья, или…

Она еще продолжала перечислять, а я уже тихо впадала в странный транс.

Из закоулков моей памяти, ехидно усмехаясь, выползала яркая, как елочная игрушка, картинка: круглолицая молодая врачиха в белом колпаке, светлый кабинет психдиспансера…

«А может, она и не артистка? Просто почему-то в памяти так отложилось? — говорила докторша. — Нет, похожа все-таки на артистку!» Никто и никогда не сказал бы, что тощая и бледная как поганка Каюмова похожа на артистку! На уборщицу, на чертежницу, на почтальоншу — на кого угодно, но только не на артистку! Спроси сейчас эту санитарку, кто я по профессии, и она тоже начнет предлагать варианты: учительница, швея, инженерша… Как должна выглядеть артистка согласно традиционным, банальным представлениям? Огромные глаза, яркие губы, легкая надменность во взгляде и стильная оригинальность в одежде!

Сильный, поставленный голос, красивые жесты…

— Извините, пожалуйста… — пролепетала я, поднимаясь со скамейки, — мне сейчас надо кое-что обдумать. Спокойно обдумать. Одной. А потом, возможно, мне придется обратиться к вам еще раз. Извините!

Санитарка проводила меня недоуменным взглядом, возможно заподозрив, что я — тоже из бывших пациентов. Охранник, разжившийся за мой счет коньячком, улыбнулся на прощанье и едва ли не отдал честь. А я вышла с территории больницы и снова рухнула на первую попавшуюся лавочку. Бестолковые, суматошные мысли крутились в моей голове, как разноцветные стеклышки в калейдоскопе.

Ее истории болезни нет. Ее и не могло быть. На что я купилась? Только на то, что у некой женщины был роман с театральным режиссером! Да чуть ли не каждая уважающая (или, наоборот, неуважающая?) себя актриса переживает в своей жизни подобный роман! Или не актриса? «Может быть, не актриса… Нет, все-таки похожа на актрису…» Отчего же так тревожно на душе? Почему мне почти страшно?

Мимо протопал неуклюжий малыш в толстом комбинезоне и с пластмассовым паровозиком на веревочке, следом прошла мама — совсем еще молодая девушка в коричневом свингере с капюшоном и высоких шнурованных сапогах. На повороте малыш споткнулся и встал на все четыре конечности, кверху круглой смешной попкой. Мать тихо засмеялась и подняла его, подхватив под мышки…

Поговорить бы не с этой вчерашней студенткой из психдиспансера, а с той докторшей, которая лечила актрису. Хотя зачем? Зачем? Мне почему-то казалось, что я знаю зачем… Но докторша, по словам практикантки, в декретном отпуске и выйдет только в январе. Может быть, набраться наглости, узнать адрес и напроситься к ней домой? В принципе ребенок уже большой. Раз декретный заканчивается, значит, ему почти три годика — наверняка сможет она уделить мне хотя бы полчаса. Три года… Интересно, смогу ли я высидеть дома три года, когда у меня родится малыш? И родится ли он у меня когда-нибудь? Пашков… Я предала Пашкова, я изменила ему с Лехой. Какими глазами смотрел на меня Леха, когда я удирала утром из коттеджа Москвина! А вот если просидеть безвылазно три года в одной квартире с Митрошкиным, то, наверное, запросто можно сойти с ума.

Каким он все-таки иногда бывает ужасным. Три года… Докторша просидела с ребенком три года. Значит, эту актрису она должна была лечить, как минимум, три года назад…

Мамаша в коричневом свингере прошествовала обратно вместе со своим неуклюжим малышом, я же ахнула так громко и неожиданно, что бедный карапуз даже вздрогнул и выпустил из рук веревочку от паровозика.

Три года! Актриса! Актриса! Три года! Теперь я понимала, какая мысль тревожно и мучительно ворочалась в моем подсознании, не позволяя забыть про докторшу из психоневрологического диспансера. Ну конечно же три года! Когда мы с Пашковым приехали на эту чертову базу отдыха, на это чертово соленое озеро и заселились в этот кошмарный корпус люкс, нас же предупреждали: «Возможны кое-какие сбои в системе коммуникаций, неполадки с лифтами, небольшие сквознячки из окон (ничего себе небольшие!). Корпус новый, строили ударными темпами, сдали совсем недавно, так что — извиняйте!» Значит, три года назад этого белокрылого, летящего красавца корпуса с огромными, поистине южными окнами еще просто не было в природе! Зато было все остальное: волейбольная площадка, старые одноэтажные домики, теряющиеся в тени деревьев, теннисный корт и столовая. Столовая, построенная каким-то безумным архитектором, «антифасадом» к административному корпусу и летней эстраде!

Фотография! Случайная фотография в альбоме Ольги! И угол той самой столовой! Слишком смело было бы предположить, что халтурщик-строитель гастролировал по всей стране и на всех базах отдыха устраивал подобное безобразие. Зато очень легко представлялся новенький белый корпус люкс, как бы наслаивающийся на картинку с той фотографии из Ольгиного альбома… Эта была та самая «уникально-лечебная» и «великолепно-природная» база отдыха, на которой мы отдыхали с Пашковым! Та самая база отдыха, но, как минимум, три года назад! Три года назад Ольга была знакома с Бирюковым и даже отдыхала с ним в алтайском пансионате! Ольга — красивая, яркая, умная, говорящая низким поставленным голосом. «Вот таким женщинам место на сцене!» — подумала я, когда впервые ее увидела. «Я хотела бы быть актрисой! — говорила она. — Я понимала бы его, как никто другой, и делала на сцене именно то, что он требует». Конечно, она могла оказаться на той базе всего лишь в качестве приятельницы подружки Бирюкова, могла сфотографироваться с ним просто так. И все мои логические умозаключения вылились бы в результате в простую систему совпадений. Но Ольга тоже жила в центре, всего в двух кварталах от Наташки Каюмовой, следовательно, теоретически относилась к тому же самому психоневрологическому диспансеру. Так что следовало все проверить…

Третью, последнюю, бутылку коньяку доставать из пакета не пришлось.

Охранник во второй раз вызвал знакомую санитарку без взятки — видимо, надеялся, что теперь я стану посещать сие заведение регулярно. Она «приплыла» злая, как золотая рыбка в финале сказки, и недружелюбно осведомилась:

— Чего еще надо?

Я поспешно протянула ей пакет с икрой и конфетами, подтверждая свою платежеспособность: