Пьеса для обреченных - Русанова Вера - Страница 67

— Я из бухгалтерии РЭУ, — слабым голосом повторила я, лихорадочно соображая, как буду выкручиваться, если меня расконтрят. Однако бабушка для начала проявила миролюбие: не стала требовать ни паспорт, ни удостоверение, а только радостно закивала:

— Проходите, проходите!

Прихожая изрядно напоминала павильон для съемок фильма о народно-декоративном творчестве: какие-то плетеные коврики, кашпо из лозы, расписные досочки на стенах. На спинке старенького кресла, стоящего рядом с телефоном, был накинут гигантский розовый палантин, связанный крючком.

— Меня зовут Елизавета Павловна, — представилась старушка. — А вас?

— Вологдина Алена Ивановна — предусмотрительно и почти автоматически соврала я. — У меня к вам, Елизавета Павловна, один вопрос. Дело в том, что от вашего соседа из шестьдесят седьмой квартиры давным-давно не поступает проплата за жилплощадь. На телефонные звонки он не отвечает, дома его застать невозможно. Не подскажете: может, он куда уехал? Давно вы его в последний раз видели?

Старушка наморщила круглый розовый лобик и, закатила под потолок светлые глазки:

— Давно?.. Да нет, пожалуй, недавно! Недели две назад или чуть меньше?..

А что, много он задолжал?

— Достаточно. Но дело даже не в этом…

— А вы знаете, — Елизавета Павловна заговорщически сощурилась, отложила вязанье и неожиданно звонко щелкнула себя по горлу, — с этим делом-то ведь у него проблемы… Может, горячка белая началась и он просто забыл, что за квартиру платить надо?

— Вот как?.. Неприятно, конечно… А вы не знаете, заходил к нему кто-нибудь в последнее время? Ну, скажем, кто-то долго стучался, а Вадим Петрович не открывал? Или наоборот — сразу открыл и снова в квартире спрятался?

— Даже не подскажу. — Бабушка снова взялась за вязанье и, высунув от усердия язык, подцепила тугую петлю. — Лично я никого не видела. Есть, конечно, женщины, которые целыми днями просиживают возле дверных глазков, но я не из таких…

Последнюю фразу она произнесла как-то слишком спокойно и даже ехидно.

Похоже, Елизавета Павловна все-таки была Мюллером и, возможно, даже понимала, что ни из какого я не из РЭУ. Однако это уже ничего не меняло. Вежливо распрощавшись с хозяйкой и чуть не запутавшись в дурацком лоскутном коврике у порога, я вышла на лестничную клетку и, соблюдая конспирацию, засеменила вниз по ступенькам. Хотя бабуся и уверяла, будто глазком практически не пользуется, как-то слабо верилось, что она сейчас не прильнула к двери и не отслеживает тщательно и пристрастно мой маршрут.

Единственным радостным моментом за все утро оказалось лишь то, что «взломщик» Леха уже справился с замком. На площадке его, к счастью, не было, и мне не пришлось фальшиво удивляться, якобы узрев знакомого слесаря, явившегося чинить трубы, а заодно и вскрывать замки. Для верности я постояла на первом этаже минут пять или шесть и только потом поднялась обратно. Дверь в квартиру Бирюкова открылась от легкого нажатия ладони. Открылась бесшумно и как-то зловеще. На минуту мне стало жутко. Вдруг явственно представился труп, лежавший здесь еще вчера. Заскорузлая от крови рубаха, тяжелый, сладковатый запах, тянущийся над полом, распахнутые мертвые глаза. И еще эта салфетка.

Окровавленная, скомканная салфетка возле страшной раны…

Однако панически-упадническое настроение мгновенно разрушил деловой Леха, зарисовавшийся в прихожей уже через секунду после того, как я переступила порог квартиры.

— Заходи! — запросто пригласил он, как будто находился у себя дома. — Я тут в комнате в компьютере копаюсь. — Ну и как? Накопал что-нибудь?

— Полезного — ничего, а интересное вроде есть. Хочешь посмотреть?

Я кивнула и вслед за ним прошла в комнату, отделенную от коридора двустворчатыми сосновыми дверьми. Именно здесь прожил свои последние мгновения Вадим Петрович Бирюков — возможно, талантливый, но не состоявшийся режиссер и не особенно счастливый в личной жизни человек. Музыкальный центр с двумя новенькими колонками стоял у самого окна, плюшевый диван — у противоположной стены, компьютер — в углу, рядом с тумбой для видеокассет.

Естественно, не было и намека на то, что вчера здесь лежало мертвое тело. Чистейший ковер с пушистым, нежным ворсом, журнальный столик с. небрежно, но не лихорадочно набросанными газетами. Ни пятен крови, ни неприятного запаха!

Как будто поработала целая бригада победителей конкурса «Лучший по профессии» среди горничных.

— Вот, смотри! — Леха плюхнулся на вертящийся стул и пробежался пальцами по клавишам. На экран монитора выползли строки, набранные крупным, жирным шрифтом. — Вадим Петрович основательно к нашей, то есть… ну, в общем, к этой операции готовился!

Я, прищурившись, оперлась локтями о спинку стула и внимательно всмотрелась в текст. Щека моя при этом нечаянно коснулась мочки Лехиного уха.

Он замер, как кот, которому чешут загривок. Пришлось отстраниться и разглядывать строчки уже издалека.

"Ты, жалкий, суетливый шут, прощай! — высвечивалось на экране. — Но важнее: «Ну что же, Гамлет, где Полоний? За ужином»… — и дальше ремаркой синего цвета: «На похоронах… Ха-ха-ха!»

Похоже, Вадим Петрович мрачно иронизировал сам над собой и над тем, как будет расценено его «исчезновение» в театре.

Снова правки синим курсивом. Несколько цитат «под вопросом». В том числе про «блаженного духа или окаянного демона», про актеров — «столичных трагиков» и многозначительное шекспировско-пастернаковское: «Таким образом, моя догадка предупредит вашу болтливость…»

— Видишь, ты была права, когда лезла в разные переводы и погрязала в текстах! — Леха довольно потер ладонью кончик носа. — Бирюков представлял себе этот спектакль более тщательно срежиссированным и более изящным. Бородин, он кто такой? У него же вся месть — в туалет запереть и милицию вызвать! Один бы он в жизни до такого не додумался. Так что можешь вообще забыть обо всем, что он тебе наговорил. Ты бы и разобралась, и догадалась — просто времени не хватило!

Интенсивная психотерапия, призванная убедить меня в том, что я все-таки не окончательный дебил, похоже, продолжалась.

— А я и не думал даже, что Бирюков так тщательно над этим работал.

Вообще, он не очень серьезным мужиком казался… «Трупом» — то хоть был убедительным?

— Перестань, — попросила я, покосившись на участок ковра рядом с музыкальным центром, щедро залитый сейчас не кровью, а солнечными лучами. — Перестань, не надо…

Вообще, в свете последних событий усиленная работа Вадима Петровича над текстом «Гамлета» представлялась чем-то мистическим и странно пророческим.

Особенно это: «На похоронах… Ха-ха-ха!» и жутковатый вопрос: «Где Полоний?»

Леха мое настроение уловил мгновенно, кивнул с энтузиазмом и пообещал:

— Ладно, больше не буду!

— Еще что-нибудь интересное в компьютере есть? — уже почти спокойно спросила я, подходя к мебельной стенке и выдвигая один из ящиков.

— Да нет… В папке «rabota». только наш «Гамлет», в «arhiv» — еще три пьесы Москвина. Наверное, ставить собирался… В папке «poes» — стихи — откровенно дерьмовенькие. В «slov» — всякая «солянка сборная»: текст выступления какого-то, еще стихи, наброски пьесы, целая пьеса, судя по дате, две недели назад законченная… В общем, я бы не сказал, что он активно пользовался компьютером. Даже «игрушки» и те стоят стандартные, да и дискет что-то не видно.

— Но есть еще в чем полазить?

— Есть… — Он не очень уверенно, но все же кивнул. — «Slov» я не до конца просмотрел. Может, там что-нибудь занятненькое обнаружится… Хотя, честно говоря, Жень, мне слабо верится, что перед смертью он любезно занес в какой-нибудь файл фамилию, имя и отчество убийцы…

— Не остри! — угрюмо попросила я и приступила к обследованию ящика.

В ближайшие же десять минут мне пришлось с грустью убедиться в том, что если записную книжку со специально выделенными адресами и телефонами тебе не подсовывают нарочно, то найти ее чрезвычайно трудно. Попадалось что угодно: какие-то старые рецепты и скомканные носовые платки, сломанные зажигалки и аудиокассеты. Зловещая пачка бумажных салфеток лежала с самого краю. Но вид теперь она имела самый что ни на есть обыкновенный. Еще в двух ящиках обнаружились старые грамоты и дипломы, холостяцкий набор ниток-иголок и нераспакованный блок «Кэмела». Джинсы, рубашки и джемперы — в отделении для одежды.