Джокер для Паука - Горъ Василий - Страница 66

Сфокусировав взгляд на своем мучителе, брат Ренк попробовал вжать голову в плечи и чуть не взвыл от боли.

Воин, криво ухмыльнувшись, приподнял подбородок скрипящего зубами пленника, и что-то произнес.

Услышав гортанный голос дикаря, орденец слегка расслабился, оглянулся по сторонам, и, заметив невдалеке от себя воинов Аниора, расплылся в донельзя счастливой улыбке: пытки, которых он подсознательно ожидал, откладывались на неопределенное время!

— Я, Демон Моря, Голос Великого Отца Всех Воинов из-за Скалистых Гор, приплыл выполнить данное вам Слово… — не дожидаясь начала речи проламывающегося сквозь толпу своих воинов Оскала Ночи, рявкнул Сема. — Великий Отец Всех Воинов, услышав мой Голос, прошел дорогами Тех, кто Ушел на Небо, и сейчас стоит перед вами, ожидая появления мужей, готовых скрестить с ним свое оружие…

— Ты говорил про одну полную руку воинов… — не тратя время на приветствие, ехидно поинтересовался пробившийся на свободное место Оскал Ночи.

Как и планировалось еще на «Осьминоге», на этот вопрос ответил Ольгерд. Слегка прищурившись, он одним слитным движением перетек в центр оставленного для поединка свободного места, и, оказавшись перед дикарями с обнаженными клинками в руках, вполголоса произнес:

— Одна, две, три полные руки… Мне все равно… Любой, кто решит сегодня покинуть этот мир, может выйти в этот круг прямо сейчас… Да, еще один момент. Я не дерусь до первой крови…

Дослушав перевод брата Ренка, Оскал Ночи криво ухмыльнулся, рявкнул что-то по-своему, и отхлынувшая подальше толпа оставила перед Ольгердом два с лишним десятка жилистых людоедов, вооруженных увесистыми тесаками, дубинами, копьями и ножами.

Опыта ведения поединков дикарям было не занимать: прекрасно понимая, что нападая такой толпой, они будут мешать друг другу, воины образовали подобие строя, в котором первая шеренга вооружилась тесаками и дубинами, вторая и третья готовились орудовать копьями, а четвертая, самая дальняя, вытащила метательные ножи.

Растерянно посмотрев на абсолютно спокойных Сему и Клод, Шеина сжала руку на рукояти своего меча, и тут заметила, как кисть Угги медленно перемещается в сторону перевязи с мечами.

— Не надо… — непонятно как среагировав на движение своего спутника, буркнул король Коррин, и, улыбнувшись, пропал…

Бой, или, скорее, избиение младенцев, длился от силы десяток ударов сердца. Смазанная тень Ольгерда, сбоку ворвавшаяся в строй рванувшихся в атаку людоедов, ураганом пронеслась сквозь них и замерла вплотную к онемевшему от удивления и страха Оскалу Ночи. А за его спиной на палубу начали с грохотом падать отрубленные конечности, головы, выпущенное из слабеющих рук оружие и оседать еще не осознающие, что умерли, поединщики…

— Достаточно? Или тебе не нужен кто-то еще? — в голосе Ольгерда не было ни оттенка каких-либо эмоций. Выждав небольшую паузу и не дождавшись ответа, он развернулся спиной к находящемуся в шоке вождю, сорвался с места, сделал чудовищный прыжок с борта корабля и… исчез! В абсолютно прозрачном воздухе!!!

Мертвую тишину, установившуюся на палубе, первым разорвал хриплый кашель согнувшегося пополам монаха. Оскал Ночи, пнув задыхающегося пленника в изуродованную грудь, с трудом дождался конца приступа, и, вытянув правую руку в сторону ожидающего его реакции Семы, принялся толкать речь.

— Демон Моря, Голос Великого Отца Воинов из-за Скалистых Гор! Я, вождь Ар'нейлов Оскал Ночи даю тебе Слово, что никогда и никто из моего народа не вступит с оружием в руках на берег принадлежащего Великому Отцу Воинов королевства Мягких и Нежных Женщин и других ваших земель, о которых мы еще не знаем. Я, Оскал Ночи, клянусь своей кровью, что сделаю все, чтобы мир, заключенный между нами, длился дольше, чем будет существовать земля, которая дала нам жизнь…

Заметив, что Угги медленно смещается к тому борту, за которым пропал король Коррин, Шеина скользнула вплотную к нему, и, встав на цыпочки, прошептала ему на ухо:

— Забыла спросить. Как там Мерион? У него все в порядке?

— Да… — улыбнулся воин, и, аккуратно сдвинув королеву в сторону, добавил: — Прости. Нам пора… Ольгерд уже заждался…

Глава 53. Вовка

Развлекательный сериал с рабочим названием «Песни и пляски коронованных особ Спаттара» Эол спокойно смотрел минут десять. До того самого момента, когда я, как раз оказавшийся в кадре, задрал брючину и продемонстрировал жене отсутствие эпиляции на правом колене. (Снимал, естественно, Кулич, так как мне, режиссеру, приходилось усиленно рулить процессом). Беата, отрицательно кивнув головой, жестом показала на нижние конечности торгующегося со мной Миниона. А потом, ехидно ухмыльнувшись, в сторону этой же части тела находящегося за кадром оператора. Естественно, спокойно отреагировать на такое коварство я не смог и возмущенно взвыл. Там, в снятом для потомков, фильме…

— О чем это вы переглядывались? — поставив воспроизведение на паузу и мельком посмотрев на экраны внешнего обзора флаера, несущего нас к Аниору, поинтересовался Хранитель.

— Да так, о своем, о девичьем… — начал было я, но моя благоверная, захлопав ресницами, елейным голоском пробормотала:

— Перед началом допроса мы с Глазом поспорили. Он утверждал, что нагнет Чуму без упоминания о возможности взять в заложники его дочь, а я ему не поверила. Как ты видишь, Вовка выиграл. А я, соответственно, проиграла. Вот здесь… — Беата перемотала запись чуть ближе к началу, — Щепкин демонстрирует мне свое колено, как аргумент в пользу того, что целовать я должна именно его. А я намекаю на то, что волосатых конечностей в этой комнате хватает.

— Не понял?! — обалдело уставился на нее Эол. — И на что вы спорили?

— «Проиграешь — поцелуешь в волосатое колено»! — процитировала меня супруга. И, скромно опустив глаза, добавила: — Вот я и пыталась решить, кого осчастливить своей нежностью. Ведь в его формулировке отсутствовал самый важный момент — кого целовать! А когда вокруг такой выбор…

— Клоуны!!! — Хранитель схватился за голову, и, жестом заставив нас замолчать, уткнулся в монитор. И до конца просмотра периодически морщился, видимо, отмечая элементы разыгрываемой нами пантомимы…

Если бы не коварство моей жены, в прошлой жизни явно работавшей адвокатом или государственным обвинителем, я бы чувствовал гордость от проделанной работы. Минион, услышав, что его сын дал согласие короноваться, и что меня, как представителя короля Ольгерда, мало беспокоит легитимность передачи власти в Спаттаре, смертельно побледнел, и сразу же перестал быковать. Как я и предполагал, патологическая подозрительность самодержца сыграла с ним злую шутку — он безоглядно поверил в то, что принц Лодд действительно рвется к власти. И панически испугался за свою жизнь. Забавно — жесткий политик, самодур и тиран, наводивший ужас как на своих придворных, так и на большинство соседей, оказавшись в ситуации, когда от него ничего не зависело, сломался, как китайские противоударные часы при падении с журнального столика! И сразу же принялся вымаливать себе жизнь! Выслушивая аргументы, которые должны были убедить меня продлить его дальнейшее существование, я чувствовал легкое омерзение. Король-воин, лично водивший войска в бой, не должен был так унижаться. И поэтому злился. А Минион, отчего-то решивший, что его аргументы меня не цепляют, все больше и больше становился похож на медузу, выброшенную на раскаленный солнцем песок…

В итоге, озверев от отвратительного зрелища, я дал понять, что согласен с озвученными им условиями, и, счастливый до безобразия король, выторговавший себе жизнь в обмен на добровольное отречение от трона в пользу сына, обессилено забился в угол. И постарался лишний раз не напоминать о своем существовании…

Гораздо больший интерес у Эола вызвала запись второго, более обстоятельного, чем первый, допроса королевского казначея. В этот раз трясущийся за свою ничтожную жизнь Мрайк пел заметно энергичнее. Как Лючано Паваротти. Или, если отталкиваться от тембра его дрожащего голоска, как Робертино Лоретти. Правда, такой же чистоты звучания, как у перспективного когда-то малыша королевскому казначею добиться никак не удавалось, но зато количество выбалтываемой им информации с лихвой компенсировало недостаток вокальных данных. Конечно же, из его рассказов следовало, что виноват в войне между Спаттаром и Аниором кто угодно, только не он. Минион Чума, его тысячники, советники, и даже гнусный тип, подписывающий свои письма псевдонимом Паук.