Миронов - Лосев Евгений Федорович - Страница 87

Только при успешном закреплении тыла боевая линия фронта могла быть несокрушимой. Для закрепления тыла необходимо было знать его психологию, особенности, слабые места и т. д. К сожалению, такого знания у политических руководителей Южного фронта не оказалось. Наши части проходили вперед в полном порядке, ничем не вызывая ропота и возмущения у казаков, которым так много рассказывали и писали о «зверствах» большевиков.

Впечатление, следовательно, самое благоприятное... Когда же наши части прошли, за организацию взялись политотделы армий, дивизий и бригад, но, к сожалению, в силу тактической ограниченности и чисто бюрократической организации они не сумели выполнить ни одной из своих грандиозных задач. Тыл был предоставлен в распоряжение, может быть, и очень надежных коммунистов, но совершенно не знающих ни психологии казачества, ни его особенностей. Они его рассматривали как контрреволюционный элемент, опасный сверху донизу, и малейшее недовольство, вызванное теми или иными фактами, подавляли силой оружия, а не силой слова. При таких условиях не могло быть и речи о закреплении тыла. Наскоро сколоченные волостные и окружные ревкомы своих функций не знали, на казачество смотрели глазами усмирителей. И вот начались реквизиции, конфискации, аресты и т. п. Хуже всего то, что это проделывалось без надлежащего разъяснения, без определенной системы. Растерявшееся казачество разводило руками, ахало, удивлялось и в конце концов пришло к такому выводу, что «коммуния» дело неподходящее, ибо коммунисты «дюже» свирепы. А вот советы, в которых сидят бедняки и правят по справедливости, вещь хорошая. А потому: «Да здравствуют советы и долой коммунистов». Отсюда все и загорелось. Все это вместе взятое, помимо того, что восстанавливало казачество против нас, разлагало также и южные армии. До них докатывались слухи о восстаниях. Некоторым частям приходилось даже усмирять повстанцев. Все это нервировало армию, армия видела наши ошибки, возмущалась и расшатывалась... Таковы плоды недоверия и коммунистического сомнения без знания самых элементарных принципов жизни... Делалось именно то, что должно было питать контрреволюционное течении на Дону, в казачьих массах. Делалось то, на что указывал генерал Краснов в своих приказах и воззваниях, зажигая пожар восстания на Дону в апреле 1918 года, и то, что казалось провокацией в условиях красновских, кадетских банд. Уничтожение казачества стало неопровержимым фактом, как только Дон стал советским. Само собой разумеется, что при такой политике коммунистов мира никогда не будет и контрреволюция будет жить... Не верю, чтобы честные рабочие фабрик и заводов примирились с фактом вырезывания честных людей и безвинных расстрелов таких же рабочих деревни, как они сами, хотя бы и во имя социальной справедливости.

Не верю, потому что рабочие больше всего страдали от произвола и произвол-то заставил их идти на баррикады, а произвол как таковой, во имя чего бы он ни совершался, всегда будет произволом; не верю, чтобы честный рабочий жаждал крови и согласился все разрушить до основания даже на хуторе, в станице, деревне, с которой он подчас еще не порвал не только духовной связи, но и физической... Как назвать эти деяния красных? Вся деятельность коммунистической партии, возглавляемой Вами, направлена на истребление казачества, на истребление человечества вообще... Но всей России коммунистам не перестрелять... В телеграмме к Вам, Владимир Ильич, я молил изменить политику, сделать революционную уступку, чтобы ослабить страдания народа и этим шагом привлечь народные массы на сторону советской власти и в сторону укрепления революции... С такими взглядами, повторяю, мне не по пути с коммунистами. Вот где кроется корень недоверия ко мне. И коммунисты правы: их политику истребления казачества, а потом зажиточного крестьянства я поддерживать не стану. Коммунисты, повторяю, правы. На безумие, которое только теперь открылось перед моими глазами, я не пойду и всеми силами, что еще во мне есть, буду бороться против уничтожения казачества и среднего крестьянства... Теперь, Владимир Ильич, судите, кто я. Я не могу дальше мириться с насилием, с тем, анархо-коммунистическим течением, которое господствует в нашей республике, которое осудило многомиллионный разряд людей – казачество на истребление... Я сторонник того, что, не трогая крестьянство с его бытовым и религиозным укладом, не нарушая его привычек, увести его к лучшей и светлой жизни личным примером, показом, а не громкими, трескучими фразами доморощенных коммунистов, у которых еще на губах молоко не обсохло и большинство которых не может отличить пшеницы от ячменя, хотя и с большим апломбом во время митингов поучает крестьян ведению сельского хозяйства. Я не хочу сказать, что все трудовое крестьянство оттолкнулось от советской власти. Нет, в ее благо еще верит и не хочет возврата помещиков и капиталистов, но, измученные в напрасных поисках правды и справедливости, блуждая в коммунистических сумерках, оно только обращается к вам, идейным советским работникам: «Не сулите нам журавля в небе, дайте нам синицу в руки». И все-таки хочу остаться искренним работником народа, искренним защитником его чаяний за землю и волю и прибегаю к последнему средству, снимаю с себя всякую клевету коммунистов, с которыми я никогда не соглашался, с их узкопартийной политикой, губящей дело революции. Тот же обнаруженный дьявольский план уничтожения казачества заставляет меня повторять заявление на митингах, которое я делал при виде творимых коммунистами безобразий, что если будет так продолжаться, то придется кончить борьбу с Красновым и воевать с коммунистами. А теперь, раскрыв свои задушевные мысли и взгляды, заявляю:

1. Я – беспартийный.

2. Буду до конца идти с партией большевиков – если они будут вести политику, которая не будет расходиться ни на словах, ни на деле, – как шел до сих пор.

3. Всякое вмешательство сомнительных коммунистов в боевую и воспитательную сферу командного состава считаю недопустимым.

4. Требую именем революции и от лица измученного казачества прекратить политику его истребления. Отсюда раз навсегда должна быть объявлена политика по отношению к казачеству, и все негодяи, что искусственно создавали возбуждение в населении с целью придирки для истребления, должны быть немедленно арестованы, преданы суду и за смерть невинных людей должны понести революционную кару. Без определенной открытой жизни поведения к казачеству немыслимо строительство революции вообще. Социальная жизнь русского народа, к которому принадлежит и казачество, должна быть построена в соответствии с его историческими, бытовыми и религиозными традициями и мировоззрением, а дальнейшее должно быть предоставлено времени. В практике настоящей борьбы мы имеем возможность видеть и наблюдать подтверждение данной теории: для марксизма настоящее – только средство и только будущее – цель. И, если это так, то я отказываюсь принимать участие в таком строительстве, когда весь народ и все им нажитое растрачивается для цели отдаленного будущего, абстрактного. А разве современное человечество не цель? Разве оно не хочет жить? Разве оно настолько лишено органов чувств, что ценой его страданий мы хотим построить счастье какому-то отдаленному человечеству?! Нет, пора опыты прекратить. Почти двухгодовалый опыт народных страданий должен бы убедить коммунистов, что отрицание личности человека – есть безумие.

5. Я борюсь с тем злом, какое чинят отдельные агенты власти, т. е. за то, что высказано Председателем ВЦИК тов. Калининым буквально так: «Комиссаров, вносящих разруху и развал в деревне, мы будем самым решительным образом убирать, а крестьянам предложим избрать тех, кого они найдут нужным и полезным». Хотя, увы, жизнь показывает другое. Я знаю, что зло, которое л раскрываю, является для партии неприемлемым полностью, ц Вы, представитель власти, тоже боретесь с ним. Но почему же все те люди, что стараются указать на зло и открыто борются с ним, преследуются вплоть до расстрела?! Возможно, что после этого письма и меня ждет такая же участь, но смею заверить Вас, что в лице моем подвергается преследованиям не мой индивидуальный протест против разлившегося по лицу республики зла, а протест коллективный, протест десятков миллионов людей...