Избранное (сборник) - Жванецкий Михаил Михайлович - Страница 101

Вот поделиться – он должен, вот тут правильно говорят.

А ворует, рискует и страдает пусть сам один.

Детский мир

Нажми кнопку – и загорится экран.

Нажми кнопку – и сменишь картинку.

Нажми кнопку – и остановишь жизнь.

Нажми кнопку – и корень квадратный.

Кнопку – и тебе расставят запятые.

Кнопку – готово объяснение в любви, только вставь фамилию и выбери, кому послать.

Нажал кнопку – набрал шуток, вышел на сцену.

Как легко дети управляются.

Нажимай кнопки – и ты сочинишь песню.

«Энтер» – и ты имеешь чертежи.

«Энтер» – и ты узнаешь о болезни.

Только станешь ли ты композитором, врачом, писателем?

Нажми кнопку и узнаешь.

И обнаружишь, как мало ты хотел!

Чайка

Сижу и вычисляю: над чем парит чайка?

Пароход далеко. А ее я вижу.

Не надо мной.

Не над рыбаками.

Не над котельной.

Не над пирсом.

Не над пляжем.

Не над кафе.

Не над деревьями.

Над чем эта сволочь парит, загружая мою голову и душу этими вычислениями?

Теперь она парит в другом месте.

Не над пароходом.

Не над берегом.

Не над кафе.

Не над пирсом.

Как можно думать о таких пустяках?

А как можно парить не над чем уже три часа?

Что с раем?

Я обнаружил в наши дни весьма печальное явление: люди перестали стремиться в рай.

То ли потому, что он недостаточно красочно обрисован.

То ли потому, что описание его недостаточно конкретно.

Ад понятнее.

А рай: птицы, аромат, равенство, житие по потребности, всеобщее благоденствие и братство…

Что-то нам напоминает. Именно нам.

Как бы не то, что мы там будем, а как бы даже уже были.

Отсюда отсутствие стремления, недоверие к высшей власти.

И такие скучные лица у покойников.

Как-то что-то надо переработать в исходных данных.

Настолько мы уверены, что это невозможно осуществить, что многие, если не все, начинают работать в одиночку, пытаясь достигнуть райского состояния дома, невзирая на скандалы, порочное распределение средств и появление врача в неудобное время.

Рай – учат нас – блаженство коллективное, вот ад – наказание индивидуальное.

Но наши люди, прошедшие через это все, утверждают, что именно ад – решетки, зоны и так далее – дело коллективное. А рай – как странно! – занятие частное, индивидуальное внутри забора, внутри дома, путем отсекания ненужных глаз, сообщений и последних известий, которые не становятся последними, невзирая на собственные обещания.

Подумайте, что вы можете предложить человеку на лыжах, в самолете, с самолета на вертолет, с вертолета на снежный склон, со склона во французский ресторан на жарком берегу с любовницей вместо жены…

Что вы в раю ему придумали?

О боже!

Там вообще нет женщин в том виде, как мы к ним привыкли.

Они там собеседницы, библиотекари, сотрудницы собеса.

Они там, наконец, на равных.

А это, извините, для кого?

Не надо никому принадлежать.

Мы и сейчас не верим.

– Я твой, твоя, навеки!

У любви часы совсем другие.

Но у любви!!

Сейчас твоя – сейчас и наслаждайся.

Любить бы надо.

Боюсь, там нет любви, чтоб избежать скандалов, дуэлей.

Прогулки коллективные, беседы.

О чем?

Когда все ясно.

Все истины добыты в спорах на земле.

Там же споров нет.

Там для спокойствия в библиотеке три тонких тома.

Первый – «Истины».

Второй – «Законы».

Третий – «Сути».

Денег нет.

Сел к стойке, выпил.

Не опьянел.

Добавил – тот же результат.

А чем снять скуку?

Свалился тут же на диван, уснул, приснился сон – проснулся:

– Да!

Заснул.

Проснулся:

– Да! Я там же. Я во сне.

Проснулся, не проснулся.

Застрелиться невозможно.

С Достоевским переговорил.

Хотели что-то умное, но истины уже известны, сути названы, конфликтов нет. Федор Михайлович сидит в углу, угрюмый.

На ваше: «Здрасте, я в восторге от последнего сериала…» – не ответил.

Шагал рисует и практически выбрасывает в урну…

Нечего сказать, хорош рассвет в конце тоннеля.

Единственное – тишина!

Ну, молодежь покойная там что-то подобрала, включила и трясется под стуки мельничного колеса.

Такая вот теоретическая жизнь.

Кому ее навяжешь?!

И люди, особенно прошедшие борьбу за благосостояние, равенство и братство в СССР, сказали:

– Стоп! И помолчи! Дай разберусь! Дай заработаю! Другим дам заработать. Куплю, чего там движется, баюкает, стрижет, купает, гладит, полоскает, массирует, целует, улетает, перелетает из зимы в жару, готовит вкусные обеды, красивый стол на пляже, где море, пальмы, баобабы. Дай поупотребляю, почувствую и подготовлюсь. А ты пока там поработай над раем – придумай что-то нам того, что мы не знаем. Какую-то такую фишку, штучку, обстановку, чтоб мы туда стремились и стали, начиная с сентября, порядочными, добрыми, красивыми душевно. И, душу честную в руках неся, сказали: «Отвори, Всевышний! Это я – придурок со своей душой. Ты знаешь, то ли был прибой, то ли волна, а я на серфинге в Гавайях и, представляешь, смешная штука – утонул! В общем – здравствуй! Как бы, типа, – добрый день!»

Письмо Райкину

Аркадий Исаакович, это непостижимо – мы снова встретились.

Ваши воспоминания, где уже есть я.

И мои воспоминания, где уже есть Вы.

Чего нет в Ваших воспоминаниях – Вас.

Как в моих не будет меня.

Человек не знает своего характера.

В воспоминаниях – «я сказал», «я подошел», «я ответил», «я переживал».

Никто же не пишет: «Со мной случилась истерика. Я ему денег так и не отдал… Когда все разошлись, еще долго раздавались мои крики… Я лежал и накручивал себя. Накрутил и закатил такой скандал, что осип и сорвал концерт…»

В Ваших воспоминаниях мне не хватает Вашего головокружительного, феерического, ошеломляющего успеха.

Потому что публика у Вас была изумительная.

Они тогда все были здесь.

Состояние общества тогда я бы назвал «запертость» от слова «заперто» с ударением на «о».

Вот эта «запертость» держала интеллект в состоянии полной боевой готовности. Шепни спящему среди ночи: «К пуговицам претензии есть?» Он бормотнет: «К пуговицам претензий нет».

Единственное, что не понимала публика – отчего Вы вдруг «Исаакович».

На это у нее тоже ушло несколько лет.

Сегодня возникла такая же история с Иисусом Христом.

Вы везучий человек, Аркадий Исаакович.

Они все были здесь – академики, писатели, артисты.

На намеках выросло это Ваше поколение.

Они откликались на юмор, как охотники на свист.

Мне в Вашей книге не хватает Вашей публики.

Помню конец спектакля – все бросились к сцене. Какой-то генерал встал спиной к Майе Плисецкой в первом ряду. Она, сидя, своей прекрасной ногой в прекрасном сапоге пнула его ниже кителя. Он оглянулся – не понял, она его пнула опять. Генерал оглянулся и догадался.

Он догадался.

Он отодвинулся.

Он покраснел.

Мне не хватает в Вашей книге репетиции с А.В. Эфросом, когда администратор гостиницы «Московская» в Ленинграде кричала:

– Уже 24 часа 15 минут! Я вызываю милицию!

– Вызывайте! – сказали Вы, и я побледнел… И она вызвала… И милиция нас развозила по домам.

Это было в 1966 году.

Мне не хватает людей, которые в любой конторе, в любом трамвае, в любой приемной вставали, когда входили Вы.

И начальники, начальники – великие специалисты лизать то, что сверху, и топтать то, что снизу, такая у них была чечетка: лизнул-топнул-позвонил – они тоже вставали.

Советская власть в таланте не ошибалась. Он либо сидел, либо процветал. Но знал о себе точно.

Вы были правы. Вы были правы. Всё, что угодно, надо было делать, чтобы уговорить, обмануть, пролезть через цензуру, но выйти к зрителям знаменитой летящей походкой.