Божьи воины. Трилогия - Сапковский Анджей - Страница 65

Окруженный постройками майдан был залит мерцающим светом горящих мазниц. Здесь толкалось множество народу – крестьян, прислуги, оруженосцев, девок, торговцев, жонглеров, бернардинцев, францисканцев, евреев и цыган. И множество рыцарей и армигеров в доспехах и непременно с мечами у пояса либо под мышкой.

Экипировка рыцарей определяла их статус и имущественное положение. Большинство было в полных латах, а некоторые даже похвалялись изделиями нюрнбергских, аугсбургских и инсбуркских мастеров оружейного искусства. Однако были и такие, которых достало лишь на некомплектные латы, надеваемые на кольчуги нагрудники, воротники, опахи.

Прошли около амбара, на ступенях которого концертировала группа музыкантов-вагантов, звенели гусли, пищали дудочки, гудела басетля[272], заливались флейты и рожки. Ваганты ритмично подпрыгивали, позвякивая пришитыми к одеждам колокольчиками и погремушками. Немного дальше на деревянном помосте оттанцовывали несколько рыцарей, если можно назвать танцами прыжки и притоптывания, ассоциировавшиеся скорее с болезнью святого Витта. Устроенный ими на помосте грохот почти заглушал музыку, а поднятая пыль вздымалась свербящей в носу тучей. Девки и цыганки хохотали и пищали тоньше голиардских пищалок. В центре майдана на большом квадрате утоптанной земли, обозначенном по углам мазницами, предавались более мужским развлечениям. Рыцари в латах состязались в умении пользоваться оружием и испытывали крепость лат. Звенели клинки, долбили по панцирям топоры и моргенштерны, воздух сотрясала оскорбительная брань и поощрительные выкрики зрителей. Двое рыцарей, из них один с золотым карпом Глаубицей на щите, бились достаточно рискованно – без шлемов. Глаубиц наносил удары мечом, его противник, заслоняясь круглым щитом, пытался ухватить оружие зубьями своего мечеломателя[273].

Рейневан остановился, чтобы посмотреть на состязание, но Шарлей потянул его за локоть, указав при этом на раубриттеров, которых еда и напитки интересовали явно больше соревнования вооруженных «коллег». Вскоре они оказались в самом центре пиршества и веселья. Перекрывая гул, Рымбаба, Виттрам и де Тресков здоровались со знакомыми, обменивались рукопожатиями и колотили по спинам. Вскоре все, включая Шарлея и Рейневана, уже сидели стиснутые за столом, обгладывали свиные и бараньи лопатки и опустошали кружки под пожелания здоровья, счастья и удачи. Брезгуя такой мелочишкой, как кружка, истосковавшийся, видимо, по влаге Рымбаба пил мед из вмещающего гарнец ведерка, золотистый напиток стекал у него по усам на нагрудник.

– Будь здрав! За ваши руки!

– Клянусь честью, за ваши!

– За наши успехи!

Кроме дергающегося на майдане Глаубица, меж раубриттеров были и такие, которые явно не считали, что разбойничье дело позорит герб, и вовсе этого не скрывали. Неподалеку от Рейневана дробил зубами хрящи детина в яке с гербом Котвицей – красной полосой на серебряном поле. Поблизости елозил на скамье другой, курносый, с розой, гербом Пораев, польских рыцарей, и их же боевым кличем: «Порай!» Третий, широкий в плечах, как тур, был в лентнере, украшенном золотой рысью. Рейневан не помнил, чей это герб, но ему тут же напомнили.

– Господин Боживой де Лоссов, – представил его Ноткер фон Вейрах. – Господа Шарлей и Хагенау.

– Честь имею. – Боживой де Лоссов вынул изо рта свиное бедро, жир капнул на золотую рысь. – Имею честь приветствовать Хагенау, хм… Потомок известного поэта?

– Нет.

– Ага. Ну, значит, выпьем. Твое здоровье.

– И твое.

– Господин Венцель де Харта, – представлял очередных подходящих рыцарей Вейрах. – Господин Буко фон Кроссиг.

Рейневан присматривался с интересом. Носящий обрамленные латунью доспехи Буко фон Кроссиг был личностью известной в Силезии, особенно после прошлогодней Троицы, когда он ограбил кортеж и лично библиотекаря глоговской колегиаты. Сейчас, наморщив лоб и прищурив глаза, знаменитый раубриттер присматривался к Шарлею.

– Мы, случаем, не знакомы? Нам нигде не доводилось встречаться?

– Не исключено, – спокойно ответил демерит. – Может быть, в церкви?

– Ваше здоровье!

– Ваше здоровье!

– Всем нам!

– …совет, – говорил Буко фон Кроссиг Вейраху. – Будем совещаться. Пусть только все соберутся. Трауготт фон Барнхельм. И Экхард фон Зульц.

– Экхард Зульц, – поморщился Ноткер фон Вейрах, – конечно. Этот всюду нос сует. А о чем будем совещаться?

– О походе, – сказал сидящий неподалеку рыцарь, благовоспитанно подносивший ко рту кусочки мяса, которые кинжалом отрезал от окорока, зажатого в пятерне. У него были длинные, сильно поседевшие волосы, ухоженные руки и лицо, благородства которого не портили даже старые шрамы. – Вроде бы, – повторил он, – готовится поход.

– И на кого же, господин Маркварт?

Седовласый не успел ответить. На майдане поднялся шум. Кто-то кого-то крыл, не выбирая выражений, кто-то кричал, отрывисто заскулила собака, получившая пинка. Кто-то громко требовал цирюлика[274] или еврея или и того, и другого.

– Слышите, – указал головой седовласый, насмешливо улыбаясь. – Самое время. Что там стряслось? Э? Господин Ясек?

– Отто Глаубиц порезал Джона Шёнфельда, – ответил задыхающийся рыцарь с тонкими, висящими, как у татарина, усами. – Ему нужен медик. А медик-то ушел. Пропал парх, шельма.

– А кто вчера грозился научить жидовина есть как все? Кто собирался силой накормить его свининой? Кого я просил оставить горемыку в покое? Кого я увещевал?

– Вы, как всегда, правы, милостивый государь фон Штольберг, – неохотно признался усатый. – А что теперь делать? Шёнфельд истекает кровью, как кабан, а от цирюлика только его еврейские инструменты остались…

– Давайте их сюда, – громко и не раздумывая сказал Рейневан. – И давайте раненого. И света, больше света.

Раненый, который, гремя латами, через минуту грохнулся на стол, оказался одним из двух состязавшихся на майдане рыцарей. Без шлема. Результатом бурного лихачества оказался разрубленный почти до кости наплечник и крепко надрезанное свисающее ухо. Раненый ругался и дергался, кровь обильно лилась на липовые доски стола, пачкала мясо, впитывалась в хлеб.

Принесли сумку медика, при свете нескольких потрескивающих лучин Рейневан принялся за дело. Нашел флакон с ларендогрой[275], вылил содержимое на рану, при этой процедуре пациент задергался не хуже осетра и чуть было не свалился со стола, пришлось его придержать. Рейневан быстро вдел дратву в кривую иглу и начал сшивать, стараясь делать по возможности ровные стежки. Оперируемый принялся жутко злословить, безбожно хуля некоторые религиозные догмы, тогда седовласый Маркварт фон Штольберг заткнул ему рот куском корейки. Рейневан поблагодарил глазами. И шил, шил и делал узлы под любопытствующими взглядами обступившей стол публики. Движениями головы отгоняя от себя ночных бабочек, густо летящих на свет, он сосредоточивался на том, чтобы прикрепить ухо как можно ближе к месту его первоначального размещения.

– Чистое полотно, – попросил он немного погодя. Немедленно схватили одну из ротозейничавших девок и содрали с нее рубашку. Ее протесты приглушили, дав несколько раз по заду.

Рейневан тщательно и туго забинтовал голову раненого разорванным на полосы льном. Раненый, о диво, не потерял сознания, а сел, невнятно пробормотал что-то в адрес святой Люции, заохал, застонал и пожал Рейневану руку. После чего все присутствующие тут же принялись поздравлять и благодарить медика за хорошую работу. Рейневан улыбчиво и гордо принимал поздравления. И хотя понимал, что с ухом у него получилось не очень гладко, однако на физиономиях вокруг видел следы от ран, заштукованных гораздо хуже. Раненый бормотал что-то из-под повязки, но его никто не слушал.

– А что? Молодчина, верно? – принимал поздравления стоявший рядом Шарлей. – Doctus doctor[276], разорви меня черти. Хорош медик, а?