Божьи воины. Трилогия - Сапковский Анджей - Страница 54

– Во имя Господа. – Стенолаз непроизвольно по-птичьи пошевелил головой и руками. – Во имя Господа, брат. Как идут дела?

– Мы постоянно в готовности. – Госпитальер продолжал говорить тихо. – Люди понемногу приходят. Мы тщательно записываем все, о чем они доносят.

– Инквизиция?

– Ничего не подозревает. Они открыли новые собственные пункты доносительства в четырех церквях: у Войцеха, Винцента, Лазаря и Девы Марии на Песке. Так что, думаю, не сообразят, что дополнительно действует наш. В те же дни и в то же время, по вторникам, четвергам и воскресеньям…

– Я знаю когда, – бесцеремонно прервал Стенолаз. – Я прибыл как раз в нужную пору. Посижу, послушаю, узнаю, что беспокоит общество.

Не прошло и трех пачежей, как перед решеткой бухнулся на колени первый клиент.

– …у брата Тита нет уважительности к начальству, никого он не почитает… Однажды, Господи прости, накричал на самого приора, что тот, мол, нетверёзым мессу служит, а ведь приор-то всего ничего тогда испил, ну что это за питье такое – кварта[225] на троих? А брат Тит без всякого уважения… Тогда приор повелел внимательнее к нему присматриваться… И потайно, прости Господи, евонную келью осмотреть… И оказалися тама книги и прочее всякое под кроватью спрятано. Трудно поверить «Trialogus» Виклифа… «De ecclesia» Гуса… Писания лоллардов и вальденсов… А к тому же «Postilla apocalipsim», кое писал Петр Оливи, проклятый еретик, апостол бегардов и иоахимитов, у кого это есть и кто читал, тот, несомненно, сам есть бегард тайный. А поелику начальство велело на бегардов доносить… Вот я и доношу… Господи, прости…

– …утаил, что у него брат за границей, в Чехии. А было что утаивать, потому как брат его до девятнадцатого года был дьяконом у Святого Штефана в Праге, да и теперь тоже служит попом, но уже в Таборе, у Прокопа. Бороду носит, молебны в голом поле без альбы[226] и орнаты[227] читает и комунии под обоими видами совершает. Разве ж добрый католик, спрашиваю я себя, станет утаивать, что у него есть такой брат? Разве ж может, спрашиваю я себя, добрый католик вообще иметь такого брата?

– …и кричал, что скорее плебан собственное ухо увидит, нежели от него десятину получит. И чтобы мор нашел на тех попов дьявольских и что гуситов на них надобно и чтобы те как можно шибчее из Чехов пришли. Так кричал, клянусь всеми реликвиями. И еще то скажу, что он, ворюга, козу мою украл. Говорит, мол, неправда, мол, это его коза, да только я-то свою козу узна?ю, потому как, понимаете, у нее черное пятнышко на конце уха имеется.

– Я, ваша милость, на Магду жалуюсь… На подстрекательницу, значит. Потому как она потаскуха бесстыдная… Ночью, когда ее деверь на лежанке прихватит, так охает, стонет, ахает, кричит, будто кошка мяучит. Ладно б ночью, так где там, бывает и днем на огороде, когда думает, что никто не видит… Бросит мотыгу, наклонится, схватиться за плетень, а деверь, юбку ейную до спины задрав, как тот козел ее уделывает… Тьфу, срамотища… А у моего мужика, гляжу, глаза горят и только знай облизывается… Тогда я ей и говорю, мол, имей приличие, поцьпега, ты чего чужим мужьям головы кружишь? А она на это, мол, услади мужика как следовает, так он не станет на других поглядывать и ухо наставлять, когда другие «шерсть чешут». А еще сказала, что молчком заниматься любовью и не помыслит, потому как ей приятно, а когда приятно, то она стонет и кричит. А ежели поп в церкви сказал, что, мол, такое удовольствие грех, так, значит, он либо дурень, либо сбесился, потому что удовольствие грехом быть не может, потому как сам Господь Бог так все сотворил. А когда я все это соседке передала, она мне и говорит, что такие слова есть ересь и надыть нажаловаться на стерву, прости Господи. Ну, вот я и жалуюсь…

– …болтал, что в церкви, значит, на алтаре никак не может быть тело Христово, потому что хоть и был Иисус велик, как наш, к примеру, собор, то все равно тела бы его не хватило на все мессы. И уж давно, значит, попы его сами бы сожрали. Так брехал, этими самыми словами, чтоб я сдох, ежели лжу, помоги мне Бог и Крест святой. А когда его уже на костер поведут и спалят, то покорно прошу, чтобы те его два морга земли, что подле ручья, моими были… Ведь говорят, что заслуги, значит, будут зачтены.

– …Дзержка Збылютова из Шарады, вдова, коя после смерти супруга переменилась на де Вирсинг, конный завод после покойного приняла и лошадьми торгует. Это слыхано ль дело, чтобы баба промыслом и торгом занималась? Нам конкуренцию, значит, добрым католикам, творила. Почему у нее так хорошо все идет, а? Когда у других не идет? Потому что она чешским гуситам лошадей продает. Еретикам!

– …только что на сиенском соборе принято и королевскими эдиктами подтверждено, что с гуситской Чехией всякое общение запрещено и кто с гуситами торгует, должен быть телом и имуществом покаран. Даже этот польский безбожник Ягелло инфамией[228], изгнанием, лишением чести и привилегий карает тех, кто с еретиками сносится, свинец, оружие либо же провиант им продает. А у нас, в Силезии? Насмехаются вовсю над запретами зазнавшиеся господа купцы. Говорят: главное – доход, а как его получить, то хоть бы и с дьяволом. Хотите имена? Пожалуйста: Томас Гернроде из Нисы, Миколай Ноймаркт из Свидницы, Гануш Трост из Рацибужа. Этот Трост, добавлю, клеветал на священников, что-де распоясались, свидетелей тому будет множество, потому что происходило сие в городе Вроцлаве, в корчме «Под головой мавра» на Смольной площади vicesima prima Iulli[229] в вечерние часы. Да, совсем было забыл, с Чехией еще торгует некий Фабиан Пфефферкорн из Немодлина. А может, он уже помер?

– …говорят, Урбан Горн. Знают его, возмутитель он и поджигатель, говорят, еретик и выкрест. Вальденс! Бегард! Мать его была бегинкой, ее спалили в Свиднице, а прежде она призналась на пытках в мерзких делишках. Звали ее Рот, Малгожата Рот. Этого Горна, то бишь Рота, я в Стшелине собственными глазами видел. На бунт подбивал, над папой измывался. За ним волочился какой-то Рейнмар де Беляу, дальний родственник каноника при Яне Крестителе. Один другого стоит, сплошь выкресты и еретики…

Уже смеркалось, когда последний клиент покинул церковь Святого Матфея. Стенолаз вышел из исповедальни, потянулся, передал бородатому крестовику со звездами исписанные листки.

– Приор Добенек еще не поправился?

– Не поправился, – ответил госпитальер. – Все еще немощью уложен. Так что практически инквизитором a Sede Apostolica является Гжегож Гейнч. Тоже доминиканец.

Госпитальер слегка скривил губы, как бы почувствовал в них что-то невкусное. Стенолаз это заметил. Госпитальер заметил, что Стенолаз это заметил.

– Молоденький он, этот Гейнч, – пояснил он, немного помедлив. – Формалист. На все требует доказательств, даже редко велит брать на пытки. То и дело подозрительного признает невинным и выпускает. Мягок чрезмерно.

– Я видел пепелища от костров у вала за Святым Войцехом.

– Всего-то два костра, – пожал плечами госпитальер. – За последние три недели. При брате Швенкефельде было бы двадцать. Правда, вот-вот будет сожжен третий. Его преподобие поймал колдуна. Вроде бы с потрохами продавшегося дьяволу. Его сейчас подвергают болезненному допросу.

– У доминиканцев?

– В ратуше.

– Гейнч там?

– В порядке исключения, – скверно усмехнулся крестовик, – там.

– А что за колдун?

– Захарис Фойгт, аптекарь.

– Говоришь, брат, в ратуше?