Божьи воины. Трилогия - Сапковский Анджей - Страница 386

– И что?

– Символ. Во время войны все убивают, жгут и грабят, это нормально и считается в порядке вещей. Но только посланники дьявола отбивают голову статуе святого Флориана, мажут говном образ святой Урсулы и в щепки рубят прославленную чудесами Пиету. Только слуги Антихриста поднимают святотатственную руку на символ. А посланники дьявола и слуги Антихриста омерзительны и ненавистны. Всеми. От короля до самого беднейшего смерда.

– Понимаю, – кивнул головой Збигнев Олесницкий. – И признаю, что вы правы. Относительно символа.

– У меня, – улыбнулся епископ Вроцлава, – для этого даже нашлись бы люди. Снятая с виселицы отборная шайка. Готовая на всё. На любой указанный символ. Тебе, епископ краковский, остается только указать. Мы понимаем друг друга?

– Понимаем?

– Значит как? По рукам? Clara pacta, boni amici? Збышек? Отвечай.

– Clara pacta.

Острожкий и Куропатва возвратились даже раньше, чем обещали, до четвертой ночной вигилии, а сигнал выступать дали на рассвете. К небольшому удивлению Рейневана, князь Федор не повел их севежским трактом, но приказал двигаться на восток, прямо на восходящее красное солнце. А через каких-то две мили, пройденных по тракту, за бродом на реке, приказал свернуть на бездорожье.

– Эта речка, если не ошибаюсь, Лисварта. – Рейневан подъехал к князю. – Куда мы направляемся? Если можно узнать?

– Доедем, увидишь.

– Не волнуйся, медик. – Куропатва решил быть чуточку доброжелательнее. – Увидишь, всё будет как надо.

Рейневан покрутил головой, но ничего не сказал. Он придержал коня, чтобы оказаться в самом хвосте колонны.

Они ехали. Солнце было высоко, когда грунт сделался неприятным, подмокшим и вязким. Выезжали из одного болота и тут же въезжали в следующее, преодолевали одну за другой болотистые ложбины очередного заросшего кривыми вербами ручья. Над одним из таких ручьев Рейневан увидел Прачку.

Кроме него, ее не заметил никто, потому что он ехал в хвосте, на некотором расстоянии от остальных. Сначала ее не было, была осветленная солнцем полоса на стволе засохшей и ободранной от коры вербы. И вдруг на месте полосы появилась Прачка. Она стояла на коленях возле вербы, склоненная над ручьем, с погруженными в воду аж по локти руками. Худая, до костлявости под белым облегающим платьем. С лицом полностью закрытым под сенью темных волос, спадавших в воду и кружившихся в течении. Ритмическими, ужасно медленными движениями она стирала, терла и выжимала то ли рубашку, то ли саван. С каждым ее движением из савана выплывали облачка темно-красной крови. Весь ручей струился кровью и кровавой пеной.

Рейневан дернул головой, повернулся. Но Самсона рядом не было. Хотя он чувствовал его присутствие, хотя мог поклясться, что слышал его шепот, Самсона рядом не было. Был ветер, резкий, злой ветер, который раскачивал зеленеющие ветки верб, покрывал рябью и блестками поверхность воды. Рейневан зажмурил глаза. Когда он их снова открыл, Прачки уже не было. Была белая полоса ободранного от коры ствола вербы.

Но течение продолжало быть темным от крови.

После полудня они выехали на более сухую местность, между пологими взгорками. А потом увидели одинокий, чуть повыше холм. Светлый.

Прямо-таки белый. Белеющий в блеске солнца поистине снежной белизной.

С вершины холма в небо поднималась колокольня церкви.

– Clarus Mons[1156], – коротко пояснил Якуб Надобный из Рогова. – Ясна Гура. Монастырь паулинов под Ченстоховой.

Основанная около полувека тому Владиславом Опольским обитель паулинов становилась всё ближе и ближе. Уже можно было разглядеть обтянутый контрфорсами двукрылый claustrum[1157] и церковь. Даже было слышно пение монахов.

– Так это наша цель? – уточнил Рейневан. – Монастырь? Мы едем в монастырь?

– Почти угадал, – ответил Федор из Острога, держа руку на чекане за поясом. – А что? Не нравится?

– Сегодня Пасха, – сказал Надобный. – Посетим святую обитель.

– Потому что мы очень набожны, – добавил Куропатва из Ланьцухова. Хотя голос у него был серьезный, Ян Тлумочист прыснул, а братья Кондзьолы загоготали.

– Едем, – оборвал Острожский. – Не болтать.

Монастырь становился всё ближе.

Рейневан попридержал коня, сравнялся с замыкающим кавалькаду Ежи Скирмунтом. Молодой литвин бросил на него перепуганный взгляд.

– Тут, дорогуша, – пробормотал он, – чего-то нехорошее намечается. Тута начинает петлей пованивать. Что же нам делать?

– Слишком поздно что-то делать, – с горечью и злостью сказал Рейневан.

– Ну, так что же ты думаешь делать?

– Держаться в стороне. И не принимать участия. Если удастся.

Возле ворот они спешились, группа паломников разбежалась при одном их виде. Если у Рейневана и были какие-то сомнения, то их развеял вид оружия, которое повынимали его спутники. Мельхиор и Микошка Кондзьолы сбросили тулупы, засучили рукава. Акакий Пелка поплевал на ладони, схватил топорище. Куропатва из Ланьцухова подошел, стукнул по воротам рукоятью меча, раз, потом еще раз.

– А кто там? – Голос привратника по-старчески дрожал.

– Открывай!

– Как это так: открывай? Кому открывать?

– Открывай! Живо! Мы по приказу короля!

– Как это?

– Ты открывай ворота, сукин сын! – рявкнул Федор из Острога. – Быстро! А то топорами вывалим!

– Как это?

– Поднимай запор, курва, немедленно! – заорал Куропатва. – Пока мы добрые!

– Помилуйте! Это же святое место!

– Открывай, черт бы тебя подрал!

Щелкнул запор, заскрежетал засов. Братья Кондзьолы тут же толкнули ворота, ударили их со всей силы, распахивая настежь обе половины, повалив привратника и его помощника, молодого монаха в белой паулинской рясе. За ними во двор ворвались Тлучимост, Пелка и Якуб Надобный. Упавший привратник схватил Надобного за плащ. Федор Острожский ударил его в висок чеканом.

– Нападе-е-ение! – завопил молодой монах. – На-а-ападе-е-ение! Разбойники! Бра-а-а-атья!

Куропатва ударом меча пригвоздил его к земле. Открылись и тут же закрылись двери в капитулярий, щелкнул замок. Пелка подскочил, двумя ударами сбил завесы, ворвался в середину, через минуту оттуда послышался грохот и крики. Острожский и остальные побежали в направлении церкви. В портале и притворе путь им преградили несколько белых паулинов. Один протянул к князю распятие, почти касаясь его лица.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Стойте! Это святое место! Не берите грех на ду…

Федька ударил его чеканом. Мельхиор рубанул топором второго, Микошка заколол мечом третьего. Кровь забрызгала стену и купель для крещения. Четвертого монаха Тлучимост прижал к стене, замахнулся ножом. Рейневан схватил его за руку.

– Что такое? – дернулся поляк. – Отпусти рукав!

– Оставь его, жалко времени! Другие уже хватают добычу!

В нефе и на хорах продолжалась дикая гонка. Братья Конзьолы гонялись за паулинами, секли и рубили их, кровь обагряла белые рясы, лилась по паркету, брызгала на скамьи, на подножье алтаря. Острожский вбежал за одним монахом в часовню, почти в то же мгновение оттуда донесся чудовищный крик. Другого Куропатва держал за рясу, дергал и тряс его.