Божьи воины. Трилогия - Сапковский Анджей - Страница 259

– Чуть не забыл, – сказал Горн, когда они возвращались после заключения очередной сделки. – Шарлей велел пожелать тебе здоровья. Просил передать, что чувствует себя хорошо. Он все еще в Таборе, в полевых войсках. Гейтманом полевых войск сейчас назначен Якуб Кромешин из Бжезовиц, Ярослав из Буковины погиб в октябре во время осады Бехини. Шарлей там тоже был, участвовал также в рейдах на Ракусы и в атаке на Верхний Палатинат. Чувствует он себя, кажется, я уже сказал, хорошо. Здоров и весел. Порой излишне.

– А Самсон Медок?

– Самсон в Чехии? Не знал.

Назавтра поехали в Тошек, поговорить с поляками о пулях, калибрах, сере и селитре. Рейневану все это начало слегка надоедать. Он мечтал о возвращении в монастырь, к Ютте. Мечтал, чтобы случилось что-нибудь такое, что позволило бы ему вернуться.

И домечтался.

– Будем возвращаться, – заявил насупившийся Горн, вернувшись из опольской коллегиатской школы, куда ходил часто, но всегда один. Без Рейневана. – Я должен выехать. Не ожидал… Признаюсь, не ожидал, что это случится так быстро. У нас, Рейнмар, снова война. Сироты Краловца перешли силезскую границу. По Левинскому перевалу. Идут словно буря прямо на Клодзк. Может оказаться, что ты не успеешь добраться до города прежде, чем Краловец начнет осаду. Но ты должен туда ехать. Сейчас же. На коня, друг.

– Прощай, Горн.

Было пятое декабря 1428 года. Второе воскресенье адвента.

Он поехал на Бжег, по Краковскому тракту, а по дороге его догоняли вести. Сироты Краловца огнем и мечом опустошили Клодзкскую котловину. Сожгли Быстрицу, в городе учинили бойню. На сам Клодзк, как следовало из сообщений, Краловец еще не ударил, даже не подошел близко. Но Силезию, как и в марте, начала охватывать паника. На дорогах было тесно от беженцев.

Рейневан спешил. Но не в Клодзк. Он ехал в Белую Церковь к Ютте.

Он был уже недалеко. Проехал Пшеворно, уже видел Руммелсберг. И тут на лесной дороге почувствовал магию.

У дороги лежал конский скелет, уже сильно проросший травой, однозначная памятка о весеннем рейде. Конь Рейневана пугался и капризничал, фыркал, топал ногами на месте. Однако пугал коня не скелет, не был это волк или какой-то другой зверь. Рейневан чувствовал магию. Он умел ее воспринимать. Сейчас он чувствовал ее, обонял, слышал и видел в крепком аромате влаги и плесени, в карканье ворон, в покоричневевших и застывших в холоде стеблях дягиля. Он чувствовал магию. А когда осмотрелся, увидел ее источник.

Гуща голых деревьев прикрывала деревянный домик. Церквушку. Пожалуй, лиственничную. Со стройной иглообразной звонничкой. Он слез с коня.

Церквушку, лежащую точно на трассе движения Божьих воинов, пробовали сжечь, об этом свидетельствовал полностью почерневший фасад и сильно обуглившиеся столбы у входа. Однако огонь не уничтожил строение, погашенный скорее всего дождем. Либо чем-то другим.

Внутри было совершенно пусто, церквушку очистили от всего, что в ней было, а было, пожалуй, немного. Все остальное уничтожили. Закрывающая неф треугольная пресвитерня была забита досками и тряпьем, вероятно, остатками алтаря. Здесь тоже были видны следы огня, черные пятна гари.

Был ли это огонь зла, огонь уничтожения и ненависти, огонь слепого возмездия за костер в Констанции? Или же обычный бивуачный костер, разожженный, чтобы хоть немного разогреть котелок со слипшейся вчерашней кашей там, где можно укрыться от дождя и холода? Уверенности не было. Рейневан встречал в захваченных церквях оба рода огня.

Магия, которую он чувствовал, эманировала именно отсюда. Потому что именно здесь, на том месте, где когда-то был алтарь, лежал gex. Шестиугольник, сплетенный из прутьев, лыка, полосок березовой коры, цветной шерсти и нитей с добавкой пожелтевших папоротников, ясменника, листьев дуба и травы, называемой erysimon, значительно увеличивающей Dwimmerkraft, то есть магическую силу. Исполнение гекса было типичным для деревенской колдуньи или кого-нибудь из Старшей Расы. Кто-то – колдунья или Старший – принес его и положил. Чтобы воздать почести. Проявить уважение. И сочувствие.

На грубоструганых досках, покрывающих стены пресвитерни, было что-то нарисовано. На рисунках не были видны следы обработки топором, они не были испачканы копотью и экскрементами, видимо, у остановившихся здесь Божьих воинов не было времени. Или настроения.

Рейневан приблизился.

Картина окружала всю пресвитерню. Потому что это был цикл картин, ряд идущих одна за другой сцен.

Totentanz.

Художник не был большим мастером. Был скорее неважным и, вне всякого сомнения, доморощенным. Как знать, может, из соображений экономии кистью поработал сам пробощ, либо викарий? Фигуры были выполнены примитивно, до смешного неправильные пропорции. Комичные до жути были скелеты-палочки – подпрыгивающие и срывающиеся в смертельную пляску отдельные dramatis personae картины: папы, кесаря в короне, рыцаря в латах и с пикой, купца с мешком золота, астролога с преувеличенно семитскими чертами лица. Все фигуры были комичными, жалостно патетическими, вызывали если не смех, то усмешку сочувствия. Заслуживала жалости и сама Смерть, гротескно смешная, в позе и балахоне словно из вертепа, возглашающая свое эсхатологическое memento mori[785], выписанное над ее головой черными угловатыми литерами. Литеры были ровные, надписи четкие, художник был явно лучшим каллиграфом, чем рисовальщиком.

Гекс неожиданно запульсировал магической силой. А Смерть вдруг обрела гротескную голову трупа. И перестала быть гротескной. Стала страшной. В темном чреве церквушки потемнело еще больше. А изображение на досках, наоборот, посветлело. Балахон Смерти побелел, глаза трупа разгорелись, убийственно заблестело острие косы, которую держали костлявые руки.

Перед Смертью, покорно склонившись, стояла Дева, одна из аллегорических фигур смертельного хоровода. У Девы были черты Ютты. И голос Ютты. Голосом Ютты она умоляла Смерть помиловать ее. Умоляющий голос Ютты звучал в мозгу Рейневана как флейта, как сигнальный рожок.

Голос Смерти, когда она отвечала на мольбу, был словно хруст ломаемой кости, скрип железа по стеклу, скрежет разъеденных ржавчиной кладбищенских цепей.

Рейневан понял. Выбежал из церкви, вскочил на коня, криком и ударами шпор заставив его пойти в галоп. В ушах у него все еще скрежетал и хрипел мученический голос.

Уже издалека он видел, что в монастыре что-то не так. Обычно наглухо запертая изнутри калитка была распахнута настежь, на дворе сновали фигурки людей и коней. Рейневан сжался в седле и заставил коня идти еще быстрее.

И тут на него напали.

Сначала была чара, заклинание, молниеносный удар силы, испугавшей коня и свалившей Рейневана с седла. Не успел он подняться, как из рвов и из-за деревьев выскочили и бросились на него несколько человек. Он сумел выхватить нож из-за голенища, двумя широкими взмахами резанул двоих, коротким тычком в лицо остановил третьего. Но остальные его достали. Оглушили тяжелыми ударами, повалили на землю. Начали бить ногами. Придушили. Связали руки за спиной. Лишили возможности двигаться.