Божьи воины. Трилогия - Сапковский Анджей - Страница 207

– Ваше здоровье!

– Жаль, – вздохнул Бартош Строчил, – что, наевшись и напившись, не потрахаем. Но завтра, пся крев, будет по-другому. Вот увидите. Когда остановимся в Свиднице. О святой Георгий Чудотворец! Я знаю, есть в Свиднице борделик, девочки там словно твои лани…

– Надеюсь, – отер усы Либенталь, – что сведения эти достаточно современны. А, Строчил? Как давно ты этих ланей знавал? Хорошо б не оказалось, что теперь это ровесницы старухи Боршнитцевой. Такие же гнилушки!

– Преувеличиваете, господа, – проговорил Рейневан. – Кроме того, кажется мне, вы оскорбляете честь женщины.

– А тебя кто-то спрашивает? – крикнул Либенталь. – Чего ты хайло раскрываешь?

– Тише, милостивые господа, – прошипел Придланц, неспокойно озираясь. – Немного потише. На нас уже посматривать начинают. А в чем дело, Белява?

– Благородная госпожа Боршнитцева вовсе не старуха. Моему отцу столько же лет, а он вовсе не старик.

– Чего-чего? Не понял?

– Шестьдесят лет, – возвысил голос Рейневан, – это не старость. Мой отец…

– Иди ты в жопу со своим отцом! – рявкнул Либенталь. – Чтоб дьявол твоего отца унес! Шестьдесят не старость? Ну и баран! Тот, кому шестая звездочка стукнет, тот головешка, рухлядь и старый пердун! Ясно?! А ты молчи и не возражай. Нито получишь по мордасам!

– Кричите громче, громче, – буркнул Придланц. – Еще не все вас слышали. Вот хотя бы тот грязнуха у двери. Он, пожалуй, не слышал.

– Кроме того, – тихо сказал Рейневан, глядя Либенталю прямо в глаза, – кроме того, мне не нравится, как ваши милости рассуждают о женщинах. Как бесчестно это рассматривают. Кто-нибудь может подумать, что всех женщин вы мерите одной меркой. Что для вас все они одинаковы.

– Чтоб меня удар хватил! – Либенталь саданул кулаком по столу так, что подскочила посуда. – Ради Бога! Я не сдержусь!

– Вы заткнетесь или нет? Черт побери…

– Господин Белява, – перегнулся Строчил через стол. – Что на тебя нашло? Перепили или как? А может, приболели? Сначала отец, теперь какие-то бабы… Что с тобой?

– Я не согласен с тем, что все женщины одинаковы.

– Все одинаковы! – зарычал Либенталь. – Одинаковые, мать и туда, и обратно! И одному и тому же служат!

– Ну нет! – Рейневан вскочил из-за стола, принялся размахивать руками. – Нет, господа! И слушать не хочу! Я едва сдержался, – он пискляво повысил голос, – когда вы Отца Святого оскорбляли, папу Мартина V, с жопой его сравнивая, обзывая старой развалиной и пердуном! Но отказывать в почестях Божьей Матери? Говорить, что ее почитать не следует? Что она такая же, как все женщины, что cicut ceterae mulieres[657] зачала и родила? Нет, этого я спокойно слушать и не подумаю! Я вынужден покинуть ваше общество!

У Либенталя и Придланца отвисли челюсти.

Не успели они отвиснуть окончательно, как четверо грустных из-за стола в углу вскочили. Как по команде вскочили также и кнехты в кожаных кабатах.

– Именем Святой Инквизиции! Вы арестованы!

Либенталь оттолкнул стол, схватился за меч, Строчил пинком перевернул скамью, Придланц и Кун разом сверкнули выхваченными клинками. Но у четверых грустных неожиданно объявились сторонники. На лбу Куна с треском разбился глиняный горшок, брошенный с невероятной точностью и силой одним из обшитых раковинами пилигримов. Баварец ударился спиной о стену, и прежде чем пришел в себя, его уже крепко держали в объятиях два цистерцианца. Третий цистерцианец, высокий, но крепкий и мускулистый, ударил Либенталя плечом, хватил коротким и точным слева, добавил справа. Либенталь ответил, монах увернулся. Немного, но достаточно, чтобы кулак едва лизнул ему тонзуру, сам проделал снизу отличный хук, а потом еще получил прямой. Прямо в нос. Либенталь залился кровью, скрылся под толпой навалившихся на него кнехтов. Другие уже успели обезоружить Строчила и Придланца.

– Вы арестованы, – повторил один из грустных. Никто из них в драку не ввязался. – Именем Святой Инквизиции – вы арестованы. За богохульство, святотатство и оскорбление чувств.

– Чтоб вас псы вусмерть затрахали! – ревел прижатый к полу Придланц.

– Это будет запротоколировано.

– Сукины дети!

– И ты тоже.

Вероятно, нет нужды добавлять, что Рейневана уже давно не было в комнате. Как только началась суматоха, он сбежал.

Конюшенный мальчишка выполнил просьбу, не расседлал одного из коней. До захода солнца было еще настолько далеко, что ворота не заперли, и настолько близко, чтобы на дороге уже не было ни души, никого, кто мог бы дать указания погоне. А Рейневан не сомневался в том, что погоня не заставит себя ждать, начнется сразу же, как все выяснится. Преследовать его будут, он это знал, не только его недавний эскорт, но и те грустные, в которых он безошибочно распознал людей инквизиции. Необходимо было как можно скорее увеличить дистанцию, удалиться настолько, чтобы надвигающиеся сумерки расстроили планы преследователей. Когда опустится мрак, он должен быть далеко. Любой ценой. Даже если для этого придется загнать коня.

Счастье, казалось, по-прежнему сопутствовало ему, конь пока что не проявлял в галопе признаков усталости. Начал мылиться и ходить боками только тогда, когда доскакал до бора. Здесь Рейневан в любом случае должен был сбавить темп. В бору было уже почти совершенно темно.

Фарт кончился, когда стемнело окончательно. Когда он переезжал через мостик над ручьем, стук копыт по бревнам пошел эхом. Приглушая стук других копыт. Черный и невидимый в темноте всадник появился из тьмы как призрак. Прежде чем Рейневан успел прореагировать, его стянули с седла. Он защищался, но у черного всадника была прямо-таки нечеловеческая сила. Он поднял Рейневана и с высоты кинул на каменистый грунт.

Была вспышка, боль, парализующее бессилие. Потом твердая земля как бы расплылась под ним, всосала в пушистую тишь. В бездонную пропасть мягкого небытия…

Он пришел в себя в полулежачем положении. И в путах. Запястья были стянуты у кистей, ноги связаны в щиколотках. «За последние десять дней, – подумал он, – меня все время кто-нибудь хватает, в пятый раз я оказываюсь чьим-то пленником. Похоже, я установил рекорд».

Это была его первая мысль. Предваряющая даже гораздо более осмысленную в его положении: а именно, кто схватил его на сей раз?

Спиной он упирался во что-то, что, вероятнее всего, было стеной, потому что было твердым и испускало запах старой известковой смеси. Остатки стены он тоже увидел сбоку, они заслоняли от ветра горящий костер. Ветер дул сильно, прямо-таки выл порывами. Шумели и поскрипывали пихты. Рейневан не мог отделаться от ощущения, что находится где-то высоко, на вершине горы либо холма.

– Очухался?

Человек-силач, который его поймал и связал, был в черном плаще из грубой шерсти. Были на нем также доспехи и рыцарский пояс. Он ничем не походил ни на Биркарта Грелленорта, ни на одного из его черных всадников. Рейневан отметил это с удивлением даже большим, нежели облегчение, – он считал, что его захватил именно Грелленорт. Тогда зачем схватил и кем был силач в доспехах? Ведь не Рюбецалем же, духом Карконошей?

Рейневан сглотнул. Он не верил в существование Рюбецаля. С другой стороны, за последние два года ему довелось столкнуться и увидеть множество того, во что он не верил.

– Ты Рейнмар из Белявы? Подтверди. Я не хотел бы совершить ошибки.

– Я Рейнмар из Белявы. А кто ты?

– Кто я? – Голос рыцаря в черном плаще немного изменился, к тому же не в лучшую сторону. – Скажем так – последствия.

– Последствия чего?

– Твоих давних поступков. И выступлений.

– Ага. Ангел мести? Посланец судьбы? Неумолимая рука правосудия?

Рейневан сам удивился, как легко у него это получается.

«Привычка, – подумал он. – Я просто приобрел опыт».

– Ты требовал подтвердить, что я – это я, – продолжал он беззаботно. – Следовательно, ты меня не знаешь. Я тебя тоже в жизни в глаза не видел. Следовательно, ты действуешь, это очевидно, от чьего-то имени и по чьему-то заданию. Чьему? У кого есть причины рассчитываться со мной за мои давние поступки? Попытаюсь угадать. Я знаю тех, кто на меня покушается.