Божьи воины. Трилогия - Сапковский Анджей - Страница 187

– Алчные жадюги, – крикнул он заплетающимся языком, – фарисеи, польстившиеся на мерзкие гроши! А пишет Па… Павел Тимофею: «Корень всякого зла есть жадность к деньгам. За ними гоняясь, некоторые заплутали вдали от… Э-э-э-эп… От веры… А нет у алчного наследия в царство Христа и Бога… Нельзя служить Богу и Мамоне!

– Мы не хотим, – засмеялся Ян Колюх из Веске, – но вынуждены! Ибо, скажу вам, воистину нет жизни без Мамоны.

– Но будет! – Проповедник снова налил себе и снова выпил одним духом. – Будет! Будет! Когда победим! Все будет общим, исчезнет собственность и всяческие блага. Не будет уже богатых и бедных. Не будет нужды и притеснения. Воцарятся на земле счастье и мир Божий!

– Ну, наплел, – отозвалась из угла сгорбившаяся над прялкой старуха. – Пьянчуга благочестивый.

– Божий мир, – сказал серьезно Ян Чапек, – мы завоюем. Нашими мечами. Нашей кровью окупим его. И за это нам по справедливости положена награда, включая сюда и Мамону. Не для того, братья, совершили мы революцию, чтобы я снова возвращался в Сан, в эту дыру. К моей рыцарской, прости Господи, крепости, к моей заставе, которую чуть было свинья не развалила, когда ей захотелось об угол почесаться. Революции делают для того, чтобы что-то изменилось. Проигравшим в худшую сторону, выигравшим – в лучшую. Видите, милые гости, любезный Рейнмар и Шарлей, вон там, на стене, высоко, герб? Это девиз пана Яна из Михаловиц, по прозвищу Михалец. Замок, где мы ныне пируем, Михаловице, ему принадлежал, его это было родовое поместье. И что? Выдрали мы его у него. Мы выиграли! Как только найду маленько свободного времени, принесу лестницу, сдеру этот щит, на землю брошу, да еще налью на него. А на стену своего гербового оленя повешу на щите раза в два побольше этого! И буду здесь властвовать! Пан Ян Чапек из Сана! С резиденцией в Михаловицах!

– О, вот, вот, – подхватил из-за обглоданных ребрышек Щепан Тлах. – Революция побеждает, Чаша торжествует. А мы станем большими панами! Выпьем!

– Паны, – сказала с ядовитым презрением бабка за прялкой, поправляя пряжу на пряслице. – Не иначе как курам на смех. Разбойники и голодранцы. Скупердяи, у которых краска на гербах от дождя плывет.

Щепан Тлах кинул в нее костью, промахнулся. Остальные гуситы не обратили на старуху никакого внимания.

– Но Мамоне, – не сдавался проповедник, все обильнее наливая себе и бормоча все невнятнее, – Мамоне служить не годится. Да, да, Чаша побеждает, правое дело торжествует… Но алчные ничего не получат. Не обретут царствия Божиего. Слушайте, что я вам скажу… Ээээп…

– Прекрати, – махнул рукой Чапек. – Ты пьян.

– Не пьян я! Трезв… ээээп… И истинно говорю вам: почтим… Почтим… Pax Dei… Ибо прокляты будут… Торжествует Чаша… Торжеееееее… Эээээ…

– Ну, не говорил я! Ведь пьян как свинья!

– Не пьян!

– Пьян!

– Чтобы доказать, что ты не пьян, – подкрутил ус Ян Колюх, – сделай, как я делаю, засунь два пальца в рот и скажи: Ххррр! Ххррр! Ххррр!

Священник Бозек выдержал первое «Ххррр», однако при втором закашлялся, захрипел, вытаращил глаза, и его вырвало.

– Давай, давай, – ехидно бросила склонившаяся над пряжей бабка. – Чтоб ты собственную жопу выблевал.

И опять никто не обратил на нее внимания, видимо, все уже привыкли. Заблевавшегося проповедника вытолкали в сени. Было слышно, как он грохочет, катясь по лестнице.

– По правде-то говоря, милые гости, – сказал Колюх, протирая стол оставленной священником Бузеком шапкой, – нам еще малость недостает до полного-то торжества. Мы сидим и пируем в Михаловицах, выдранных, как сказал брат Чапек, у пана Яна Михальца. Мы заняли Михаловице, спалили Млады Болеслав, Бенешев, Мимонь и Яблонне. Но пан Михалец убежал недалеко, отступил за Бездез. А где он, Бездез? Подойдите к окну, гляньте на север, там она, Бездез, за рекой, едва в двух милях отсюда. Ежели кто из нас чихнет, так пан Михалец в Бездезе «Будь здоров» крикнет.

– К сожалению, – угрюмо сказал Щепан Тлах, – вовсе не здоровья желает нам пан Михалец, а смерти, к тому же злой. А мы его в Бездезе ни тронуть не можем, ни взять Бездез. На тамошних стенах все зубы пообломаешь.

– К сожалению, – бросил через плечо Войта Йелинек, занимавшийся облегчением мочевого пузыря прямо в дрова камина, – так оно и есть. Да и нет у нас под боком недостатка в замках и панах, желающих нам злой смерти. В трех шагах от нас, в Девине, сидит и каждый день грозится Петр из Вартенберка. В шести милях отсюда Ральско, а там сидит пан Ян из Бартенберка по прозвищу Худоба…

– С Богушем из Коване, хозяином в Фридштейне, вы уже познакомились, – добавил Чапек. – Знаете, на что он способен. А есть и другие…

– Есть, есть, – буркнул Колюх. – Мы держим, конечно, самые главные замки: Вальтенберк, Липье, Чешский Дуб, Белую под Бездезем, ну и Михаловице. Однако торговый путь все еще в основном находится под контролем папистов и немцев. Паны фон Догна сидят в замках Фалькенберг и Графенштайн. В Хаммерштайне бургграф Микулаш Дахс, клиент лужицких Биберштайнов. В замке Роймунд засел старый разбойник Ганс Фолч, згожелецкий наемник, в Тольштейне – братья Ян и Генрик Берковы из Дубе…

– Родственники, – похвалился Бразда из Клинштейна. – Роновицы, как и я.

– Такие родственники, как ты, – вставила от прялки бабка, – собак у Берков на поводке водят.

– Из братьев из Дубе, – фыркнул Ян Колюх, – на нас особенно Генрик взъелся, потому что мы у него Липье отняли. Кажется, он в жутавской церкви поклялся мяса в рот не брать, пока нас из липьецкого замка не выпрет. Долгим, думается мне, будет у него этот пост.

– Верно! – саданул кулаком по столу Щепан Тлах. – Тот дьявола проглотит, кто нас отсюда двинуть захочет. Пусть только попробует! Мы, сироты, тут твердо сидим!

– Во-во! Твердо сидим!

– Не в том дело, чтобы только сидеть, – насупился Чапек. – И словно псы цепные полаивать. Не тому нас брат Жижка учил. Лучшая оборона – наступление! Бить врага, бить, бить, не давать ему передыха. Не ждать, пока он сюда с подмогой нагрянет, а самим идти на него войной, в его хозяйство нести меч и огонь. Идите против него, сказал Господь. И пора, пора! Пора собраться и ударить на Фридштейн, на Девин, на Ральско, на Роймунд, на Тольштейн…

– И еще дальше, – вставил с улыбкой Колюх. – На Лужице! На Графенштайн, Фридланд, Житаву, Згожелец! Однако одним нам не одолеть. Сил маловато. А откуда ждать поддержки? Прага если предательства не готовит, то играет в перевороты и бунты. От Табора? Табор осаждает Колин. Чешский город. Словно нет мадьярских, австрийских, немецких!

– Говорят, – заметил Шарлей, – что Прокоп уже планирует что-то в этом роде. Поглядывает в сторону Венгрии и Австрии.

– Дай Бог. Но пока что вы сами видите, сами испытали, какие у нас здесь соседи.

– Об одном из соседей, – бросил как бы нехотя демерит, – вообще не было речи. Или он еще не надоел? Я имею в виду Оттона де Бергова в замке Троски. Находящемся от Михаловиц в каких-то четырех милях. Как, интересно, вам нравится такое соседство?

– Как колючка в заду, – ответила за гуситов бабка, продолжавшая корпеть у прялки. – Именно таким вы считаете пана де Бергова, верно, господа разбойники? Как шип в заднице!

Долгое время стояла тишина, свидетельствующая о том, что старуха попала очень близко к центру щита. Тишину прервал Ян Колюх из Весце.

– Мы – Божьи воины, – сказал он, поигрывая ножом. – Мы помним слова Господа, когда он устами пророка Иеремии речет: «И споткнется гордыня и упадет, и никто не поднимет его, и зажгу огонь в городах его, и пожрет все вокруг него»[631].

– «Воздайте ему, – добавил столь же прыткий в библейских цитатах Чапек, – ему по делам его; как он поступал, так поступите и с ним»[632].

– Аминь.

– У Бергова в гербе крылатая рыба, – добавил Щепан Тлах зловеще и с нажимом. – То ли рыба, то ли птица. Придет день, когда мы с той рыбки чешую-то счистим. А птичку ощиплем.