Везунчик - Романецкий Николай Михайлович - Страница 49

24 июня

Угар Угарыч!

Все оказалось неспроста. Все оказалось настолько НЕСПРОСТА, что копыта отбросить можно.

Однако будем соблюдать порядок в изложении.

Вчера к нам на «Скорой» привезли рожать одну девицу. Из тех, у кого бабок нет. В качестве социальной помощи — то есть за счет клиники. Одиннадцатая из тех двух десятков, что нам предписаны комитетом по социальной политике. Девице — семнадцать, в свое время почему-то не отскоблилась.

Альбина во время осмотра была какая-то заторможенная, пришлось даже пару раз пнуть ее под зад. На словах, конечно…

К вечеру дошло до родов. Принимал я. Девица оказалась хлипкая, таз, будто мышиная корка. Орала как зарезанная… Альбина же спит на ходу. Да еще и движется, словно ей только что целку ломали. Только — «Извините, Виталий Сергеевич!». При посторонних мы с нею на «вы», какие бы слухи там про нас ни распускали. Впрочем, грубых ошибок не было. Тем не менее роженица едва богу душу не отдала. Однако врешь — у меня не умрешь! Но ребенка увы, не спасли.

Закончилось все. Отправили мамашу в реанимационный бокс, трупик, само собой, в холодильник. Ко мне лезут с утешениями. Послал я их всех туда, откуда недавно младенца вынули, ушел к себе в кабинет. На душе погань. Влил внутрь полстакана девяностошестиградусного, закурил.

Стук в дверь. Заходит Альбина.

— Садись, — говорю.

Стоит, будто лом проглотила.

— Зла, — говорю, — на тебя не держу, но чего ты, бл…дь, сегодня ползала так, будто тебя только что рота десантников отжарила?

Молчит. Потом задирает халат.

Гляжу, у нее правая нога ниже трусов перебинтована. У меня ливер чуть из груди не выпрыгнул. Вскакиваю.

— Что, — говорю, — с тобой случилось?

А она так это ручкой сделала. Типа — сиди!.. И начинает аккуратненько бинт снимать.

Гляжу, у нее под бинтом стекло проглядывает. Я офонарел, понять ничего не могу.

А она, по-прежнему молча, бинт смотала и протягивает мне то, что под ним пряталось. Коробочку стеклянную. Вернее, хрустальную шкатулочку — я такие как-то в ювелирном видел.

— Что это, — говорю, — такое?

— Удача твоя, — отвечает. — Открой!

Я шкатулку в руки взял, на стол поставил. Гляжу Альбина напряглась вся, зажмурилась. Нажал я кнопку на передней стенке.

Крышка на пружинках распахивается, внутри шарик, сантиметра два в диаметре, перламутровый весь.

Я то на него глаза пялю, то на девочку мою. А она кулачки стиснула, нижнюю губку прикусила.

И тут меня как звезданут сзади по башке!

Очнулся от запаха нашатырного спирта. С трудом перевожу дух, открываю гляделки.

На столе передо мной давешняя хрустальная шкатулка. Пустая.

Альбина флакон со спиртом убрала, села в кресло. Вся бледная, в лице ни кровинки, но улыбается.

— Что это, — говорю, — было?

— А это, — отвечает, — я рубашку на тебя надела, в которой тот малыш должен был родиться.

Тут я не удержался, пальцем вокруг виска покрутил.

— Не веришь, — говорит, — не верь. Что ты, купив удачу, собирался сделать? В казино сходить? Вот и сходи!

И смылась.

Потом была бумажная волокита, которая возникает в случае смерти младенца. Раскрутились только к семи вечера.

— Пойдем, — говорю, — Альбина, в кабак, поужинаем.

— Сегодня я с тобой, — отвечает, — никуда не пойду. На мне будто камни возили. А ты иди! Но не в ресторан, а в казино. Только много не выигрывай, не теряй головы.

И такая в ее словах уверенность, что послушался я. Приехал в «Континенталь», взял фишек, сунулся к рулетке. Для хохмы поставил на «зеро». Тут же отхватил кусок. Офонарел маленько, но крыша не поехала. Отошел, поболтался по залам, выпил шампани, поглазел на баб. Фифы три были — тут бы и отдался. Но не в бордель притопал — в казино… Вернулся к рулеточному столу. Поставил пару фишек. И опять выиграл. Снова поставил и назвал не то, что пришло поначалу в олову. Продул, но выпало именно то, пришедшее.

Перебрался к столам, где в «очко» режутся. Тут же сорвал банк. У меня оказалось двадцать, у банкомете пятнадцать. Поставил все выигранное. Взял две карты, прикрыл ото всех, глянул. Два туза!!!

Ну, думаю, не выпустят меня отсюда. Попросил еще карту и сбросил: перебор.

Пошел снова в бар, чтобы нервы расслабить. Сижу с бокалом, в голове марши играют, как в информационных сообщениях с Кавказского фронта. И одна только мысль: «Неужели?»

Принял дозу, успокоился. Все чин-чинарем! Не съехала крыша у девочки моей — знала, чего говорила. Ох и жизнь теперь пойдет, братаны!.. Клинику продам, на черта она мне сдалась! Вспомню, как пулю пишут. Был в институтские годы период — из-за стола не вылезал. Однажды сутки сидели, посинели от табачного дыма… Начну играть профессионально, по игорным домам. Заработаю чуть-чуть, а потом биржевой игрой займусь. И женюсь на Альбинке. Обещала!..

Приняв такое решение, я еще раз наведался к рулетке, сорвал две штуки, обменял фишки на деньги и отправился домой.

25 июня

Утром Альбина встретила меня как ни в чем не бывало.

— Ну как, — спрашивает, — убедился?

Я ее на руки — цоп! И по кабинету закружил. Пока не взмолилась.

— Отпусти, — говорит. — Не могу!

Поставил на пол. А ее аж трясет.

— Никогда, — говорит, — так не делай! Думаешь, легко себя сдерживать, когда в трусах мокро?

— Ну и не сдерживай, — говорю. — Все равно скоро за меня замуж выйдешь! А теперь рассказывай. Все, до самого конца… Кстати, — говорю, — я вчера две штуки выиграл. Одна — твоя! Давай, рассказывай.

И она рассказала. Все ее бабки были ведьмами. И мать тоже была.

Была — потому что перестала, как с Альбининым отцом познакомилась. Из-за того Альбина мужикам и не отдается. Вместе с девственностью теряется и ведьмина сила. А она, Альбина, ради плотских утех силы лишаться не собирается. По крайней мере — пока.

— А что ты, — спрашиваю, — можешь со своей силой?

— Много чего, — отвечает. — Привораживать могу, сглаз снимать и порчу. Но это все и бабушки умели. Главное не в этом. Я вижу, кто в рубашке родиться должен. Еще когда ребенок материнскую утробу не покинул, вижу. И могу «рубашку» эту снять, а на другого надеть. Вот как вчера на тебя.

— Тот перламутровый шарик, — спрашиваю, — и была эта самая «рубашка»?

— Для тебя он — перламутровый шарик, — говорит. — А я его совсем другим вижу.

Офонаревал я, офонаревал. Но приходится верить. Таких совпадений, как вчера в казино, не бывает.

И она тут же спрашивает: верю ли я, мол. Ну, короче, насквозь видит…

— Верю, — отвечаю. — Вот только не врубаюсь, за каким хреном ты в медсестры подалась. Сидела бы дома, гадала бы бабам, снимала бы этот самый сглаз, в бабках бы купалась. Клиенток — пруд пруди!

Она улыбнулась грустно.

— Увы, — говорит, — я ведьма-половинка. Мои чары только на мужчин действуют, а те к ведьмам не обращаются. Медсестрой же я случайно стала.

Тут до меня медленно доходит.

— Слушай, — говорю, — так, значит, на себя «рубашку» ты надеть не можешь?

Она усмехнулась нехорошей усмешкой.

— Стала бы я тогда у шлюх выблядков принимать! Я бы уже давно была…

И аж содрогнулась. Как будто я ее облапил.

— То-то и оно, — говорит. — На тебя могу, на любого другого мужчину могу. А на женщин не способна. Бог сразу всего человеку не дает… Да обо мне, — говорит, — ладно. Ты что теперь делать намерен?

Ну, тут я ей и выдал. Все, что надумал вчера. И про женитьбу упомянуть не забыл. Усмехнулась она опять.

— Глупенький ты, — говорит, — у меня, Виталенька! Зачем же на глаза людям лезть? Отхватишь ты кущ на бирже раз, отхватишь другой. А потом другие игроки против тебя объединятся. И никакая удача не поможет! А то киллера наймут!

— Так я же теперь, — говорю, — в рубашке рожденный. Что мне киллер?

Она меня по голове, как щенка, погладила.

— Уж больно ты, — говорит, — на «рубашку» надеяться начал. Повезет раз, другой… Все равно достанут. Против лома нет приема!