Небо и земля - Саянов Виссарион Михайлович - Страница 137

Предчувствуя близкую расплату, Здобнов поднялся со стула и с ужасом смотрел на летчика, не чувствуя силы взяться за кобуру.

«Тентенников страшнее всего, — подумал Здобнов. — Он, наверно, всерьез был уверен в моих дружеских чувствах. Он и застрелить может».

Он стоял посреди комнаты, одергивая френч и виновато глядя на Тентенникова.

Тентенников взвыл, увидев Здобнова, и сразу же бросился к нему, сжимая кулаки.

— Довелось все-таки встретиться! — сказал он, с ненавистью глядя на изменника. — Я поклялся собственными руками тебя задушить, когда суждено будет увидеться снова. И близко уже исполнение моей клятвы.

Здобнов не спеша прикурил от зажигалки и зло сказал, не глядя на Тентенникова:

— Спорить не могу. Конечно, вы теперь хозяин положения.

— Мерзавец! — закричал Тентенников. — Да я, может, ночей не спал, о встрече мечтал!

— Меня виноватым считаете?

Тентенников оторопел. Ему показалось, что Здобнов обязательно на колени упадет, будет молить о пощаде, в ногах валяться станет, а Здобнов только усмехался лениво да постукивал каблуком по полу.

— А за измену тебя, прохвост, совесть не грызет? — спросил Тентенников.

— За перелет к Васильеву я буду отвечать, как мне указы пали при зачислении в отряд, перед судом Ревтрибунала. Стало быть, нечего задавать пустые вопросы.

— Перед судом? — окончательно рассвирепел Тентенников. — Да я безо всякого суда тебя пристрелю, как бешеную собаку!

Выхватив пистолет, он подошел вплотную к своему врагу.

— Ты что, белены объелся? — тихо спросил Быков, входя и комнату. — Сейчас же отдай мне пистолет!

— Никак не сговоришься! — заревел Тентенников, не выпуская из рук браунинг.

— Повторять тебе, что ли, придется?

Тентенников, сердито ворча под нос, положил в кобуру браунинг и укоризненно сказал:

— Тебе, Петр, не угодишь: по-твоему, то я слишком добрый, то слишком злой.

— И верно, — спокойно проговорил Быков. — Твоя горячность к добру не приводит. Здобнов сегодня для нас человек нужный, он и сам это понимает: прежде чем расстрелять, его допросить надо.

— Вам видней, — глядя в упор, ответил Здобнов. — У меня на такие вещи взгляд простой: война — игра, случай.

— Ну, вашими взглядами я не интересуюсь, — сказал Быков. — Мало ли о чем всякий мерзавец думает. Другое дело есть у меня.

— Готов к услугам.

— Расскажите, как погиб Победоносцев?

Здобнов задумался, провел рукой по загорелому черепу, искоса взглянул на летчика.

— Я бы вас просил не медлить с ответом, — сухо сказал Быков.

— Нужен ли вам мой ответ? — медленно проговорил Здобнов, глядя поверх Быкова.

— Необходимо свидетельство очевидца.

— Что же, извольте! О чем прикажете рассказывать?

— О многом, — с угрозой сказал Тентенников.

— В борьбе все средства хороши, — ответил Здобнов. — Вот вы спросите, зачем я перелетел к белым. Что я вам отвечу? Только одно можно сказать: нужно было мне от вас улететь…

— Значит, и Васильеву нужно было оболгать Победоносцева после смерти? Где его похоронили? — взволнованно спросил Тентенников.

— Погоди, погоди, вечно торопишься! — раздраженно перебил Быков. — Я хочу подробно узнать.

Тентенников обиженно поджал губы, сел за письменный стол и начал открывать ящик за ящиком, пачками вытаскивая бумаги. Вдруг он заметил толстую красную папку, на обложке которой было крупными буквами выведено по старой орфографии, с ятями: «Дело летчика Победоносцева». Он громко закричал:

— Петя, гляди-ка!

Быков подошел к нему, выхватил папку и, не отрываясь, перечел старательно подшитые и пронумерованные бумажки, листочки и донесения.

— Ну что? — спросил Тентенников, когда Быков, не выпуская папки из рук, закрыл глаза.

— Мы не нуждаемся больше в показаниях Здобнова, — тихо ответил Быков. — В протоколе допроса и записях Васильева рассказано о том, как геройски погиб верный присяге наш Глебушка.

И, не в силах сдержать слезы, он положил голову на грязный заваленный бумагами стол.

Глава тринадцатая

С того тихого осеннего вечера, когда летчики впервые познакомились с Полевым, прошло всего десять дней, а многое уже успело измениться на фронте, и по тому пути, где недавно проходил на рысях небольшой отряд старого партизана, ринулась в прорыв пехотная дивизия.

Полевой уверял летчиков, что хитроумный план Тентенникова немало помог красному командованию, и намекал даже, что за этот подвиг и его самого и летчиков наградят новым революционным орденом, который учрежден Центральным Исполнительным Комитетом. Скоро отряд получит новое назначение, может быть, вместе с ним опять пошлют Быкова и Тентенникова.

— А пока суд да дело, посидим тут немного, поскучаем вместях! — сказал однажды Полевой. — Хлеб да соль у нас есть, чем не житье?

— Без дела скучно сидеть, — ответил Тентенников. — У меня, знаешь, характер какой? Чтобы руки чем-нибудь заняты были. Если делать нечего, я тогда с горя все, что под руку подвернется, разбирать начинаю: часы, велосипед, мотор. Ну и, конечно, порой их гублю, а как только до настоящего дела дойдет — тотчас механизмы бросаю.

После удачи рискованного и трудного дела Быков всегда придумывал себе новые задания. В давнее время в такую пору он любил пешие прогулки, а теперь просто лежал на кровати, листал старые иллюстрированные журналы и курил без конца папиросу за папиросой, до тех пор, пока не начинало клонить ко сну. Но и спалось в такую пору плохо. Однажды он вдруг сказал Тентенникову, желая вызвать приятеля на спор:

— А душа-то все-таки есть!

Лицо Тентенникова расплылось в доброй недоумевающей улыбке:

— Может, и есть, да мне, по правде говоря, без надобности: не болит…

Спор не затевался сейчас… и чем несбыточней были чудеса, описываемые в журнале, тем больше злился Быков. В такие минуты Тентенников хитро щурился и громко спрашивал:

— Чья затея была с аэродромом?

— Твоя.

— Смело придумал?

— Смелей того невозможно.

— Что теперь делать надобно?

— Надобно думать, что еще какая-нибудь мысль в твою умную голову западет.

— Вот я и думаю.

И он сидел за столом, неподвижный, как каменный Будда, подняв, как говорил Быков, «очи горе», и раздумывал, как следует изменить нынешнюю спокойную жизнь.

— Пойдем самолеты трофейные посмотрим! — предлагал он Быкову.

Быков швырял в угол журналы, надевал фуражку и шел на аэродром.

Трофейные самолеты отливали новенькой краской и были нарядны. Без приказа командования летчики не решались летать на них. Покачав головой, Тентенников вел Быкова к реке и предлагал искупаться, хотя в эти холодные дни каждый купальщик рисковал схватить воспаление легких.

— Холодно! — отнекивался Быков. — И к тому же какая здесь река? Два раза руками взмахнешь — и уже на другом берегу. Вот в Питере на Неве воистину наслаждение плавать.

— Ну, уж с Волгою Неве не сравняться. Я — волгарь и Волгу ни на какую реку не променяю. — Тентенников вздохнул и негромко спросил: — Что же нам все-таки делать?

— Ума не приложу.

— Давай отпросимся у Полевого на несколько дней и поедем к Николаю. Оттуда махнем к Лене, с собой захватим её — и в новую дорогу.

— Здорово придумано! — обрадовался Быков. — Нет, воистину у тебя, Кузьма, смекалки много. Как же я сам не догадался?

— Где уж тебе! — самодовольно пробасил Тентенников.

Полевой удивился, заметив, что у летчиков недавней хандры и следа нет.

— Неужто знаете? — спросил он.

— Как не знать, — ответил Тентенников, — я такое придумал…

— Я о телеграмме говорю…

Летчики переглянулись.

— Так вот, ребята, пришла пора расставанья!

— Кто тебе сказал? — недоумевая, спросил Быков.

— Телеграмма от товарища Григорьева: требует вас обоих…

— А ну, пляши! — крикнул Тентенников и, грохоча тяжелыми каблуками, прошелся по комнате два раза вприсядку.