Черниговцы (повесть о восстании Черниговского полка 1826) - Слонимский Александр Леонидович - Страница 7

Сережа с волнением стискивает ладони, а в ушах у него, когда он слушает Державина, как будто звенят другие слова — из радищевской книги: «Ждут случая и часа. Колокол ударяет. И се пагуба зверства разливается быстротечно. Мы узрим окрест себя меч и отраву. Смерть и пожигание нам будет посул за нашу суровость и бесчеловечие…» «Так было уже раз во времена Пугачева, — думает Сережа, — Радищев был тому свидетель, и оно повторится, если… если мы сами не уничтожим гнусного рабства».

— Приехал я в Саратов, — рассказывает между тем Державин, — а злодей уже около Петровского. Не видя никакого приготовления к его низложению, а паче опасаясь, как бы он имевшимися там, в Петровском, пушками еще более не усилился и чтобы взбунтовавшийся там народ укротить, предложил я послать туда отряд. А как никто из начальников к тому своей охотою не вызывался, то и принял на себя совершить сие предприятие. И вот тут привиделось мне видение — сие на басню похоже, а, однако, так оно и было. Стоял я среди покоя в избе и толковал с одним бригадиром. Взглянул нечаянно в маленькое окошко сбоку — вижу: выставилась из него голова остова, белая, подобно как бы из тумана сотканная, глаза вытаращила и как будто зубами хлопает. Я тогда никому этого не объявил и виду не подал, чтобы не привесть других з робость, а сам в мыслях своих за худое предвещание принял. Однако от намерения своего не отказался и без отлагательства поехал с отрядом казаков в предпринятый путь. И точно, едва я ушел от смерти. Мои казаки передались Пугачеву и хотели меня схватить. Пугачев сам скакал за мной со своими доброхотами, но лошадь у меня была хорошая, и я успел спастись от погони вместе с прочими господами офицерами…

Сереже кажется, что он видит сейчас этот остов и что это ему он кивает из темноты. Кому он предвещает гибель: мирной Обуховке с ее «храмом умеренности» или тем смельчакам, которые восстанут против неправды?

Державин продолжает рассказ:

— После того как Саратов был злодеями занят, пришел я со своим отрядом в Малыковку и нашел там скопище мужиков, кои стали приступать ко мне с угрозами. Я тогда приказал своим гусарам схватить четверых зачинщиков и посадить их под караул. Чтобы больше устрашить колеблющуюся чернь и привесть в повиновение, определил я взятых злодеев на смерть. Приказал на другой день всем обывателям, мужскому и женскому полу, выйти на Соколину гору, что около села, священнослужителям облачиться в ризы, а на злодеев, приговоренных к казни, надеть саваны. Гусарам велел с обнаженными саблями разъезжать вокруг села и никого из оного не пускать, а кто будет бежать, тех не щадя рубить. Учредив таким образом, повел с зажженными свечами и с колокольным звоном преступников на место казни. Сие так устрашило народ, что хотя было их несколько тысяч, но такая была тишина, что не смел никто рот разинуть. Потом велел я сих злодеев повесить — н такое было среди народа смущение, что самую должность палачей совершили не иные кто, как те же самые поселяне, кон прежде дерзостно мне возражали… — Державин останавливается на минуту. — Должно сказать, — медленно произносит он, — что никогда до того мне не доводилось видеть смертного страха на лице человека. И ужасно мне было, и любопытство мучило: не мог оторваться, глядя, как белые в саванах фигуры извивались, подобно червям…

Державин умолкает. И тогда из темноты слышится тихий голос Капниста:

— А признайся, Гаврила Романыч, ты повесил этих мужиков больше из пиитического любопытства, чем из необходимости.

Сережа вдруг встает и сходит в парк.

Он глядит вверх, на небо, где звезды пробиваются сквозь разорванные тучи.

Его нагоняет в темной аллее Алеша. Они некоторое время молча идут рядом и потом опускаются на скамью.

— Извивались, подобно червям… — медленно повторяет Сережа, прикрывая глаза рукой. — Это будет мне сниться…

В темноте показывается фигура Матвея.

— Ты огорчен, Сережа, огорчен, да? — ласково спрашивает он, присаживаясь на скамью. — Я тебя понимаю — это ужасно…

— Нет, подумай только, какая слепота! — говорит Сережа, хватая за руку брата. — «Не внемлют — видят и не знают!» И поэт, сказавший это, сам не видит и не знает: и у него самого «покрыты мглою очеса». Вот что страшно!..

— Что делать, — отвечает Матвей, — Державин — человек старого века. Утешимся тем, что наши отцы уже мыслят иначе.

— Все это было давно, а сейчас… — нерешительно замечает Алеша.

— Что сейчас? — нетерпеливо перебивает Сережа. — Разве сейчас считают крестьян за людей? О, если бы я жил во времена Пугачева… — Он договаривает, вскакивая с места: — Я сам стал бы тогда во главе бунта!

Алеша с изумлением смотрит на Сережу, едва узнавая его в темноте: бледный лоб со спущенной прядью волос, сурово сдвинутые брови…

— Сережа, вы настоящий герой! — восклицает он в восторге. — Знаете что? Я хочу быть вашим другом!

Светятся тусклые огоньки за рекой — это, должно быть, костры. Клочковатые тучи мчатся по звездному небу.

— Ах, Сережа! — вырывается у Алеши искренний возглас. — Если бы в самом деле сделать так, чтобы не было на свете этих злодейств!

Какой-то порыв вдруг охватывает Сережу. Ему радостно и легко, как будто он очнулся от тяжелого сна. В груди он ощущает юную силу: все возможно, все достижимо — ведь вся жизнь еще впереди.

— Матюша! Алеша! — говорит он с каким-то вдохновением. — Нас здесь трое. Дадим же друг другу руки и обещаемся… нет, поклянемся вот перед этим небом, перед этими звездами: всегда оставаться верными правде, вот тому чувству, которое сейчас наполняет наши сердца. Ах, как хороша жизнь, когда живешь для отечества, для общего блага!

— Клянусь! — пылко отвечает Алеша.

— Если бы все были такие, как ты! — с дрожью в голосе говорит Матвей, протягивая брату руку.

Все трое молчат, растроганные и умиленные. Сверху, из освещенных окон дома, доносится музыка. Это Семен Капнист играет вальс.

— Наш союз заключен! — говорит Сережа. — Навеки!

— Ну, а теперь пойдем танцевать! — вдруг весело решает Алеша.

В гостиной уже жарко от множества свечей. Матвей идет танцевать с Соней. Кружась с ней по навощенному паркету, он что-то говорит ей, а она, откинув голову, с радостной улыбкой смотрит ему прямо в лицо. Она довольна, что с ней танцует «большой».

У открытого окна устроились в мягких креслах Державин с Трощинским. Они мирно беседуют, наклоняясь друг к другу и с добродушной улыбкой поглядывают на молодежь.

— А ну-ка, малороссияночка, покажи, как наши русские девушки пляшут бычка! — с шутливым задором обращается Державин к раскрасневшейся от танцев Соне.

Начинается пляска, Старый Капнист садится за клавесины и играет русскую. Соня, подбоченясь и пошевеливая плечом, плавно выступает на середину, а Семен пускается вокруг нее вприсядку. Алеша отбивает такт. Хор голосов повторяет слова державинской песни:

Державин лихо притопывает, сидя в кресле, и глаза его сверкают веселым, ребяческим огнем.

— Видите? Ну как можно сердиться на дядю! — говорит потом Алеша, выходя с Сережей на террасу. — Он добрый, только вот этого не понимает…

Матвей и Сережа не остались ночевать. Они верхом возвращаются домой.

На перепутье, где расходятся дороги на Бакумовку и Хомутец, есть источник, над которым поставлен, по украинскому обычаю, крест. Здесь Матвей и Сережа поят обыкновенно лошадей и пускают их пастись на лугу, а сами отдыхают, глядя на волнистую долину Хорола.