Черниговцы (повесть о восстании Черниговского полка 1826) - Слонимский Александр Леонидович - Страница 58

— Вот истинный друг! — прошептал он пылко и нежно. И затем, быстро повернувшись к Матвею, сказал: — Видишь, Матюша: так нужно, иначе нельзя!

И он снова взглянул на солдат.

— О, я верю в нашу победу! — заговорил он, повысив голос и как будто обращаясь к солдатам. — Но что бы там ни было, если даже постигнет неудача… — Он закончил спокойно и твердо: — Здесь, перед вами, друзья, я клянусь пасть на роковом месте мертвым!

— Свобода или смерть! — со слезами воскликнул Кузьмин. — Клянусь, что живым не отдамся! Я сказал: свобода или смерть!

— Свобода или смерть! — прокатилось в солдатских рядах.

Кузьмин, бросившись к Ипполиту, трижды поцеловал его в губы.

— Ты мне друг, ты мне брат до самой смерти! — говорил он задыхаясь. — Вот…

Он выхватил из-за пояса пистолет. Ипполит протянул ему свой. Они поменялись.

— На жизнь и на смерть… — прерывающимся голосом проговорил Кузьмин. — Мы побратались.

Был одиннадцатый час утра. Небо прочистилось, и среди облаков открылась полоса синевы.

Показалось солнце. Заблистал и заискрился снег на площади и на крышах домов.

Солдаты с радостным возбуждением строились в колонну. Городские жители теснились кругом.

— Держитесь, братцы! — крикнул кто-то из толпы.

Какая-то старушка протолкалась вперед и стала крестить солдат.

— Помоги бог! — говорила она растроганным, плачущим голосом. — Голубчики, за нас стараются!

Трое братьев Муравьевых и Бестужев сели на лошадей. Сергей повернул лошадь к колонне. Раздалась его команда:

— В поход, друзья! Марш!

Сомкнулись ряды, однообразно взмахнули руки. Солдаты торопливо выравнивали шаги. Вся колонна с многоголосым «ура», подхваченным толпой провожающих, по сверкающей снежной дороге двинулась на Мотовиловку.

Грянула лихая песня, сочиненная Кузьминым:

Трое Муравьевых и Бестужев ехали верхом во главе отряда. Перед ними простирались снежно-синие дали.

Ипполит болтал без умолку. Он говорил об отце, доме на набережной, который он недавно покинул, и о том, как после производства свежеиспеченные офицеры в новых, блестящих мундирах явились всей компанией в театр и заняли все первые ряды кресел. Публика из партера, кресел и лож смотрела на них, а танцовщица Истомина послала им со сцены воздушный поцелуй. Ипполит вертелся в седле, садился задом наперед и показывал, как он учился ездить в манеже. Солдаты, глядя на него, улыбались.

В час дня роты Черниговского полка подошли к Мотовиловке. За околицей их ожидала густая толпа. Тут собрались и дети, и старики, и дворовые девушки помещика Милевича На деревенской церкви гудели колокола.

Крестьяне при виде Сергея сняли шапки. На всех лицах было любопытство.

— Дай боже доброму пану усих ворогов подолаты![54] — послышался чей-то бодрый возглас.

Сергей посмотрел сияющим взглядом на ехавшего рядом Матвея.

— Теперь веришь, Матюша? — спросил он дрогнувшим голосом. — Они с нами!

Матвей ощущал упругие волны расходящегося во все стороны колокольного звона. Он видел и солнце, и снег, и безоблачное синее небо. И ему вдруг показалось, что он был неправ в своих сомнениях, а что прав Сережа.

— Как хорошо! — сказал он. — Да, теперь я верю. Ах, как хорошо!

XX. ПОХОД

О восстании Черниговского полка стало известно прежде всего в Белой Церкви, в дивизионной квартире. Вечером 29 декабря туда прибыл весь обмерзший жандармский поручик Ланг и рассказал начальнику дивизии генералу Тихановскому о том, что произошло в Трилесах. Генерал Тихановский тотчас послал курьера к генералу Роту, в Житомир.

Всполошились и Белая Церковь, и Житомир, и Киев. По всем направлениям поскакали фельдъегери и курьеры. Туда и сюда летели донесения, предписания, приказы — занумерованные и с надписями «секретно» и «совершенно секретно». Тучи бумаг понеслись в Могилев — к командующему первой армией.

Управитель одной из многочисленных экономий, принадлежавших графине Браницкой и разбросанных вокруг Белой Церкви, сейчас же вооружил крестьян палками и напугал их, что черниговцы уведут у них скот. Крестьяне принялись ловить без разбору всех офицеров, принимая их за атаманов разбойничьей шайки. В порыве усердия они избили палками самого генерала Тихановского, выехавшего для проверки караулов, и приволокли его к управителю, крича, что сами видели, как он уже нацеливался на чью-то козу.

Утром 31 декабря к генералу Роту в Житомир явился юный поклонник Вольтера и Руссо, ротмистр Ушаков, и представил пачку воззваний, полученных от Муравьева. Рот ужаснулся, развернув воззвания и посмотрев, что там написано.

— Я очень рад, — сказал он ротмистру, — что вы хоть и молодой человек, однако сумели не поддаться обольщению. Я вас не забуду.

Генерал Рот потерял всякое доверие к своему третьему корпусу и только спешил отвести подальше от мятежного полка те части, которые были в соприкосновении с ним и могли подвергнуться муравьевской заразе.

— О, бедный корпус! — жаловался генерал Рот князю Горчакову, своему начальнику штаба. — Я так горько в нем обманулся!

Между тем в Василькове, как только удалился Муравьев, все пошло по-прежнему. Улицы приняли обычный вид. Вместо наполнявших улицы дворовых людей, мужиков и мелких торговцев появились все те, кто сидел при Муравьеве взаперти по домам: помещики в медвежьих шубах, толстые барыни, чиновницы в шляпах, чиновники с бакенбардами.

Утром 1 января в Васильков прибыло с десяток порожних троек, присланных из Киева по распоряжению губернатора для перевозки Гебеля со всем семейством.

Здоровье Гебеля быстро поправлялось. Он мог даже сидеть и сам пожелал ехать в сидячем положении.

Когда лошади тронулись, он сказал жене с самодовольной улыбкой:

— Я полагаю, что теперь получу полковника и, может быть, даже орден Святого Владимира третьей степени.

— О, ты заслуживаешь! — восторженно отвечала Христина Федоровна. — Ты герой, Густав!

Майор Трухин и жандармы были выпущены Муравьевым из-под ареста перед выступлением в поход. Щепилла был против этого, но Сергей возразил ему, нахмурившись: «Что же мне с ними делать?»

В тот же день бывшие арестанты поспешили в Киев, в штаб четвертого корпуса, чтобы поведать о своих злоключениях.

Они приехали в Киев в ночь на 1 января. В городе была тревога. Солдаты разных полков в полной походной амуниции сновали по улицам. Били барабаны. В губернской канцелярии толковали о том, что поймали трех переодетых черниговцев одного офицера и двух рядовых.

Это были отправленные Сергеем из Василькова прапорщик Мозалевский и два солдата, переодетые в крестьянское платье.

…Полковник Набоков, квартировавший со своим Кременчугским полком в Брусилове, получил предписание от генерала Рота привести свой полк в Житомир.

«За всякую медленность, — говорилось в приказе,_равномерно и за всякий беспорядок, который случится в вашей команде, вы будете непосредственно отвечать по всей строгости законов».

Полковник Набоков был очень доволен, что этот приказ избавляет его от необходимости выступить против Сергея Муравьева, его друга и бывшего однополчанина.

Тут же, в Брусилове, стояла пятая конная артиллерийская рота, на которую возлагал такие надежды Бестужев. Командир роты капитан Пыхачев не мог успокоиться после своего свидания с Бестужевым. Он все ходил по комнате и нервно сжимал кулаки.

Тогда в Лещине он от всего сердца произнес свое обещание «первому выстрелить за свободу отечества». Это казалось так просто и так красиво. Притом же все были взволнованы, и он был взволнован. Теперь же, когда он запирался в своем кабинете, он начинал чувствовать, что едва ли сможет исполнить свое обещание. Ведь он до сих пор не знает, каково настроение его солдат, понимают ли они, что такое «свобода отечества». А между тем генерал Рот рассылает приказы, уводит полки подальше — и все видят, что правительственная машина в порядке.