Дикий берег - Робинсон Ким Стэнли - Страница 72

Дальше деревья росли гуще. Кармен встретила нас у порога и повела на кладбище. На ней было воскресное платье, в руке – Библия. На кладбище мы увидели свежую яму и кучу земли рядом с ней; по другую сторону от ямы была могила матери Мандо, Элизабет. Мы поставили на нее носилки, все встали кругом. Собрался почти весь поселок. Нат и Рафаэль уложили тело Мандо вместе с простыней в слишком просторный гроб. Нат приладил крышку, Рафаэль заколотил. Тук, тук, тук, тук, тук. Сквозь листву пробивался солнечный свет. Док потерянно смотрел, как гвозди входят в деревянную крышку. И жена, и Мандо были намного моложе его – если сложить их годы, не наберется и половины его возраста.

Гроб забили. Николен вышел вперед и помог подвести под него веревки. Он, Рафаэль, Нат и мой отец взялись за веревки и подняли фоб. Опустили в яму под короткие тихие распоряжения Джона, установили, вытащили веревки. Джон собрал их и отдал Нату – челюсти у него были сжаты так плотно, словно во рту – камешки.

Кармен вышла на край могилы и прочла из Библии. Я смотрел, как по листве пробегают солнечные лучи. Кармен велела нам молиться и в молитве сказала что-то про Мандо, какой он был хороший. Я открыл глаза – Габби смотрел на меня поверх могилы испуганный, обвиняющий. Я снова зажмурился. «В руки Твои предаем дух его». Кармен взяла комок глины, подняла его над могилой, другой рукой занесла над ним серебряный крестик. Разжала руки. Рафаэль и Джон стали лопатами кидать в могилу влажную землю, она глухо стучала о крышку гроба. Мандо был там, и я чуть не крикнул, чтобы они прекратили, чтобы выпустили его. Тут я подумал, что сам мог бы оказаться в этой могиле, и мне сделалось жутко. Пуля, попавшая в Мандо, была одной из многих; и она, и любая другая могла попасть в меня, могла меня убить. Никогда в жизни мне не было так страшно – ужас наполнил меня без остатка. Габби стоял на коленях рядом с Рафаэлем и двумя руки сгребал землю в яму. Док резко отвернулся, Кэтрин и миссис Николен повели его к дому Эглоффов. Но я мог только стоять и смотреть. Я смотрел, смотрел и, хотя безумно стыдно об этом писать, радовался. Радовался, что засыпают не меня. Что я жив и могу все это видеть. Слава Богу, что это не я в могиле! Слава Богу, что убили Мандо, а не меня. Слава Богу! Слава Богу!

Иногда после похорон у Эглоффов собираются на поминки, но только не в этот раз. В этот раз все пошли домой. Отец повел меня вдоль реки. Я так устал, что не мог перешагнуть и кочки. Без отца я бы все время падал.

– Что случилось? – с укором спросил он. – Как вы там оказались?

По дороге шли люди, они качали головами, косились на нас.

Дома я попытался объяснить отцу, что произошло, но не смог – не выдержал его взгляда. Лег и заснул. Можно было бы сказать, что я спал как убитый, но нет. Живые так не спят.

Сон вовсе не распутывает клубок забот, что бы ни говорил по этому поводу Макбет. Тут он ошибся, что с ним нередко случалось. Сон – просто перерыв. Можешь размотать во сне хоть весь клубок, но стоит проснуться, и он смотается обратно. Никакой сон не мог бы размотать для меня тот день. Прошлое не разматывается.

Тем не менее я проспал до вечера. Когда отцов голос, стрекот швейной машинки или собачий лай вырывали меня из забытья, я понимал, что не хочу просыпаться, хотя и не совсем помнил, из-за чего, и старался задремать, покуда вновь не сползал в сновидение. Я проспал почти весь вечер, с каждым часом все яростнее сопротивляясь бодрствованию.

Однако невозможно спать вечно. Мою полудрему окончательно разрушил крик совы – у-ух, у-ух – настойчивый, повторящийся зов Николена. Конечно, это он, ждет меня под эвкалиптами. Я сел, выглянул в дверь – на фоне древесных стволов маячила его тень. Отец шил. Я сунул ноги в ботинки, сказал ему, что выйду. Он взглянул на меня, снова больно ожег растерянно-укоризненным взглядом, слабым намеком на осуждение. На мне была вчерашняя, пропахшая страхом одежда. Есть хотелось зверски – я задержался на секунду, чтобы оторвать полбуханки хлеба. К Стиву я подошел, жуя на ходу. Мы молча постояли. За спиной у него был мешок.

Когда с хлебом было покончено, я спросил:

– Где ты пропадал?

– До полудня – в Сан-Клементе. Ну и денек! Выследил мусорщиков, которые за нами гнались, и стал стрелять по ним из укрытий. Они и не поняли, кто это. Нескольких положил – они, небось, думали, их преследует целая куча народа. Потом вернулся на мыс Дана, но там уже никого не было. Тогда…

– Мандо умер.

– Знаю.

– Кто тебе сказал?

– Сестра. Я тихонько забрался в дом – забрать свое барахло, а она застукала меня, уже когда я уходил. Она и рассказала.

Мы стояли довольно долго. Стив набрал в грудь воздуха, выдохнул:

– Похоже, мне надо уходить.

– О чем ты?

– Помоги мне. – Глаза мои уже привыкли к темноте, и, когда он измученным голосом произнес последнюю фразу, я вдруг увидел его лицо – грязное, исцарапанное, безнадежное. – Пожалуйста.

– Как?

Он направился к реке. Мы подошли к дому Мариани и остановились у печей. Стив закричал совой. Мы долго ждали. Стив постукивал кулаком по печке. Даже я, хотя мне нечего было терять, занервничал. Это ожидание напоминало вчерашнюю ночь.

Дверь открылась, Кэтрин выскользнула наружу, в тех же штанах, что и вчера, но в другом свитере. Стив заскреб ногтями по кирпичу. Она знала, где он должен быть, и пошла прямо к нам.

– Значит, ты вернулся.

Она смотрела на него, склонив голову набок. Стив покачал головой:

– Только чтобы попрощаться. – Он прочистил горло. – Я… я убил нескольких мусорщиков. Они будут мстить. Если вы скажете на толкучке, что я убил и сбежал, что все это моих рук дело, может быть, этим все и ограничится.

Кэтрин смотрела прямо на него.

– Я не могу остаться после того, что случилось, – сказал Стив.

– Можешь.

– Не могу.

По тому, как он это сказал, я понял – он уйдет. Кэтрин тоже поняла. Она обхватила руками плечи, будто зябнет. Взглянула на меня. Я потупился.

– Дай нам немного поговорить, Генри.

Я кивнул и пошел к реке. Вода черным застывшим стеклом перетекала через коряги. Интересно, что он ей говорит, что она – ему? Станет ли она переубеждать, понимая, что это бесполезно?

Впрочем, и лучше, что я не знаю. Думать об этом было больно. Я видел лицо Дока, когда его сына, живую частичку его жены, опускали в могилу рядом с ней. Против воли я подумал – что, если старик умрет сегодня ночью прямо у Дока в больнице? Что будет с Доком?..

Я сел и обхватил голову руками, но не мог прогнать эти мысли. Иногда было бы счастьем не думать вообще. Я встал и принялся бросать в воду камешки. Когда они кончились, сел и стал жалеть, что нельзя так же выбросить мысли или совершенные поступки.

Подошел Стив и остановился, глядя на воду. Я встал.

– Пошли, – сказал он хрипло и двинулся вдоль реки к морю, прямиком через лес. Мы ни о чем не говорили, просто шли рядом, бок о бок, и мне разом припомнилось, как это бывало прежде, всю жизнь, когда мы вот так молча шли через ночной лес, как братья. Прошлое.

Он, не глядя под ноги, спустился с обрыва, привычно перескакивая с камня на камень. Над самой водой висел тоненький лунный серп. Я спускался осторожнее и отстал, догнал уже на пляже, у лодок. Мокрая корка песка ломалась под нашими ступнями, в мягком песке под ней оставались большие следы. У двух рыбачьих лодок в днище были гнезда для мачты, Николен направился к одной из них. Без единого слова мы взялись за нос и за корму и рывками поволокли лодку к воде. Обычно ее несут человек пять-шесть, но это просто для удобства – мы со Стивом справились без труда. На мелководье мы остановились. Николен влез в лодку, чтобы установить мачту, я остался держать нос.

Я сказал:

– Ты поплывешь на Каталину, как тот тип, который написал книгу.

– Верно.

– Ты знаешь, что эта книга – сплошная ложь. Он расправлял парус.

– Плевать. Если книга – ложь, я сделаю ее правдой.

– Это не та ложь, какую можно сделать правдой.