Дикий берег - Робинсон Ким Стэнли - Страница 48

Ну вот, мы ехали, над нами бушевала буря, в стекла то и дело брызгали капли, ветер свистел вокруг автомобиля. Мы немного оправились от изумления и разговорились. Я рассказал ему, чем занимался последние пять лет – главным образом адвокатской практикой, – а он качал головой, как будто я сумасшедший. Он рассказал мне, чем занимался сам, и это было здорово. Ловил рыбу на Аляске, картировал реки на Юконе, собирал звериные скелеты для природоохранной службы – трудная работа под открытым небом. Как смешили меня его забавные истории! От него я слышал свой смех, как слышат его другие, и оттого смеялся еще пуще. Ну и звук! Вам когда-нибудь приходило в голову, что другие видят вас так же, как вы их – набор выражений лица, привычек, поступков и слов, – что они никогда не видят ваших мыслей, не догадываются, какие вы на самом деле замечательные? Что вы для них такие же чужие, как они представляются вам? Так вот, в ту ночь я видел себя снаружи, а он и впрямь был смешной парень.

Но какую жизнь он вел! Я слушал, и мне делалось тошно. Он жил почти так, как мне хотелось бы, как мне мечталось зимой в маленькой нью-йоркской квартирке. Моя жизнь состояла из сидения в бетонных коробках и разговоров – моих и чужих. Так я жил. Но этот Том! Он сделал то, о чем я только мечтал. И он не знал, что будет с ним дальше, жизнь лежала перед ним как бегущая перед нами дорога. Я понял, почему люблю поездки по стране – потому что я оказываюсь вне города. Почему временами в Нью-Мексико мне хочется повернуть машину и ехать в Нью-Йорк, а там снова повернуть и снова поехать на запад, и так без конца, словно «вольво» – подвешенный к Северному полюсу маятник – да потому что я не хотел жить в городе. Я чувствовал пустоту, такую же, как порой в Нью-Йорке, когда гляделся в зеркальце для бритья, видел морщины подтлазами и думал: если бы начать жизнь сначала, я бы прожил ее лучше.

Мне было так худо, что я даже спросил своего двойника: а что, если я только ему мерещусь? Это было бы похоже на правду. Он сделал смелый выбор, я – трусливый; разве не правдоподобно, что я – призрак, видение того, что с ним сталось бы, имей он глупость вернуться в Нью-Йорк?

– Не думаю, – отвечал он. – Скорее тебе мерещится, что ты остановился и подобрал меня на дороге. Хорошенькая галлюцинация, если она везет меня через весь Нью-Мексико. Нет, мы оба здесь. Он слегка ущипнул меня за руку.

– Да, похоже, мы оба здесь, – согласился я. – Но как это возможно?

– Нас было слишком много для одного тела! – сказал он. – Вот почему у нас были трудности со сном.

– Меня и теперь временами мучает бессонница, – сказал я. И я знал отчего: оттого что выбрал неправильную жизнь, жизнь в бетонных коробках.

– И меня, – неожиданно сказал он. – Может, оттого, что слишком много сплю на земле. А может, оттого, что веду такую жизнь. – В эту минуту он казался таким же потерянным, каким я себя чувствовал. Он сказал: – Порою мне кажется: все, что я делаю – невзаправду, потому что никто другой так не делает. Я плыву против течения. Это здорово отбивает сон.

Значит, и ему приходилось нелегко. Но мне казалось, в сравнении с моими трудностями это ничто. Он выглядел здоровее и счастливее.

Дождь усилился. Я включил «дворники», к шуршанию мокрых шин добавился их скрип. Наши фары высвечивали струи дождя, по соседней дороге с ревом промчались на восток грузовики, оставляя за собой длинные шлейфы брызг. Мы поставили кассету с Третьей симфонией Бетховена, вторая часть звучала, как буря за стеклами машины. Мы сидели, слушали и говорили о нашем детстве. «А это помнишь?» – «Ага» – «А то помнишь?» – «Ух ты, хорошо, что никто другой про это не знает». И так далее. Мы держались совсем по-свойски, но обоим было неуютно. Мы не могли больше говорить про наши разные жизни, в этом было что-то неправильное, какая-то напряженность, разногласие, хотя оба мы были недовольны своим теперешним существованием.

Ливень припустил еще сильнее, ветер молотил по машине. Кроме расходящегося света фар, почти ничего видно не было – черная земля, черные облака над ней. Марш из второй части – музыка такая великая, что вам этого и не вообразить, – лился через усилитель, меряясь силой с бурей. А мы говорили и смеялись, и хохотали, лупили кулаками по крыше автомобиля, обалдевшие от того, что произошло, – потому что раз нас двое, значит, мы особенные, понимаете. Волшебные.

Но в самый разгар нашего хохота, на вершине следующего подъема,»вольво» зачихал. Я нажал на газ, но мотор заглох. Я вылез на обочину, попробовал толкнуть – без толку.

– Похоже, в трамблер попала вода, – сказал мой двойник. – Ты так его и не наладил?

Я сознался, что не наладил. Мы подумали и решили его просушить. Возня, конечно, но все лучше, чем сидеть в машине ночь. Мы вытащили пончо. Дождь, к счастью, почти перестал, сменившись слабой моросью. К тому времени как я надел пончо, мой спутник уже откинул капот и рылся в двигателе. Левой рукой он держал карманный фонарик, правой снимал с трамблера крышку. Я подошел, и три руки Тома Барнарда продолжили работу, сняли крышку, вытерли, собрали все снова. Мой двойник побежал за полиэтиленовым пакетом, а я, растянув пончо как тент, остался стоять над раскрытым двигателем, от которого поднимался жар. Двойник вернулся – мы работали с аварийной скоростью, вы понимаете – и тоже склонился над мотором. Теперь четыре наши руки неестественно слаженно трудились над трамблером. Когда мы установили его на место, двойник плюхнулся на сиденье водителя и включил зажигание. Мотор завелся, машина поехала. Он дал задний ход. Починили! Я закрыл капот, мой двойник, улыбаясь, вылез из машины. «Отлично», – сказал он, хлопнув меня по руке, и вдруг подпрыгнул, завертелся, завыл протяжную индейскую песню, которую мы выучили в детстве, и я закружился с ним, размахивая пончо, как индеец ритуальным плащом, горланя что есть мочи. Забавная это была картинка – мы двое пляшем на высоком перевале перед автомобилем, вопим, кружимся, расплескиваем лужи. Я почувствовал… нет, словами, что я почувствовал тогда, не опишешь.

Дождь перестал. На южном горизонте от низких облаков к земле протянулись короткие вспышки молний. Мы стояли и смотрели на них – две или три в секунду. Грома слышно не было.

– Вот и моя жизнь такая, – сказал один из нас. (Я не знаю кто.) Моей правой руке, там, где она касалась его левой, сделалось жарко. Я поглядел…

…И увидел, что наши руки сходятся к одной кисти. Мы опять становились одним человеком. Но это была его кисть – левая. Тут я заметил, что наши ноги сходятся к одной ступне, правой. Моей ступне.

От локтя вниз между нашими руками шел красный рубец, как на месте ожога. Я чувствовал, как жар поднимается вверх и пульсирует. Мы спаивались в одно! У нас уже был общий локоть, и скоро бы мы срослись плечами, как сиамские близнецы! Я ощущал жжение в левой ноге. Наше время кончалось! Сперва руки и ноги, потом туловища и головы!

Я взглянул ему в лицо и увидел свое искаженное страхом зеркальное отражение. Я подумал: вот так я выгляжу, вот таков я, наше время позади. Мы встретились глазами.

– Тяни, – приказал он.

Мы потянули. Он схватился правой рукой за крыло автомобиля, а я уперся левой ногой, стараясь задержаться за мокрый гравий, наклонился и дернул что есть силы. Локоть с кистью встали между нами как коготь. Мы пыхтели, сопели, тянули, рубец между нашими локтями жег, и растягивался, и постепенно позволял нам развести руки. Было больно, как если бы я за что-то держался и в то же время пытался оторвать руку. Но это помогало. Наши локти уже были свободны.

– Держись, – выговорил я и плюхнулся на дорогу. Бац! Мгновение нестерпимой боли и удар о мокрый асфальт. Я оттолкнулся обеими руками и вскочил на ноги. Сильно затряс правой рукой, схватился за правую ногу. Это снова был я, в целости и сохранности.

Я взглянул на двойника. Он прислонился к машине, держа левый локоть правой рукой, его трясло. Увидев это, я понял, что тоже дрожу. Он глядел на меня с яростью, и мне показалось – сейчас он на меня бросится. Я совершенно четко представил, как он накидывается на меня и начинает молотить, погружает кулаки в мое тело и не может выдернуть, и мы боремся, и кусаемся, и пинаемся, и с каждым ударом все больше сплавляемся воедино, пока не становимся одним человеком, и этот человек лежит на гравии и бьется в судорогах.