Дикий берег - Робинсон Ким Стэнли - Страница 31

Он что-то записал и спросил:

– Сколько вам лет?

– Не знаю. Отец не помнит.

– Ваша мать не помнит?

– Мой отец.

Он явно удивился:

– И больше никто не знает?

– Том говорит, мне шестнадцать или семнадцать. Том…

– Сколько людей было с вами в лодке?

– Десять.

– Сколько людей живет в вашем поселке?

– Шестьдесят.

– Шестьдесят человек в Ньюпорт-Бич?

– Я хотел сказать, сто шестьдесят. – Я запутался в своей лжи.

– Сколько людей живет в вашем доме?

– Десять.

Он наморщил нос и опустил планшетку.

– Можете вы описать японцев, которые высадились в Ньюпорт-Бич?

– Они были в точности как вы, – отвечал я со всей возможной искренностью. Он прикусил губу.

– И они были в лодке, которую мы потопили?

– Верно. А почему вы их не задержали, когда они прибыли на корабле, таком же большом, как ваш? Ведь это ваша работа?

Он сердито отмахнулся:

– Не всякой высадке можно помешать.

– Особенно если вам платят, чтобы вы не мешали? Он снова сделал кислую мину. Меня затрясло еще сильнее, и я закричал:

– Вы говорите, что охраняете берег, а на самом деле вы только бомбите наши рельсы и убиваете нас, когда мы плывем… когда мы просто плывем домой… – И вдруг я снова разревелся в голос. Я ничего не мог с собой поделать. Мне было холодно, и Том погиб, и голова раскалывалась на части, и я больше не мог выносить этого японца с его вопросами. Я обхватил голову руками.

– Еще болит? Ну-ка ляг и отдохни. Надо будет перенести тебя в лазарет.

Он взял меня за плечи и помог лечь под наклонный борт. Офицеры подняли мне ноги и закутали их в одеяло, отодвинув планшетку, которую капитан положил на скамью. Мне было так худо, что я даже не брыкался. Руки у капитана были маленькие и сильные; как ни странно, они напомнили мне о Кармен Эглофф, и я чуть было снова не разревелся, но тут я заметил на левом безымянном пальце у капитана перстень. Он был массивный, золотой, с большим красным камнем. Вокруг камня шли буквы, мелкие, сразу не прочтешь. Однако рука с кольцом на мгновение замерла перед моими глазами, и я сумел разобрать: «Анахаймская школа, 1976».

Я дернулся и ударился головой о борт.

– Успокойтесь, молодой человек. Не волнуйтесь. Мы еще поговорим об этом в Авалоне.

Американское кольцо. Такие же кольца мусорщики надевали, когда шли на толкучку, чтобы показать, из каких они развалин. Я дрожал под жестким одеялом, соображая, что это значит. Если капитан корабля, чья обязанность – не допускать иностранцев на берег, сам бывает в округе Ориндж – бывает часто и носит кольцо, которое дали ему мусорщики, – значит, никто по-настоящему нас не охраняет. Весь этот карантин – сплошное притворство. Притворство, из-за которого убили Тома. Слезы хлынули у меня из глаз, и я стал втирать их обратно, злой на несправедливость, на продажность – злой и огорошенный. Все произошло слишком быстро. Казалось, еще несколько минут тому назад я дремал, прикрыв глаза, на шлюпке. А теперь – как он сказал? – «Мы еще поговорим об этом в Авалоне».

Я сел. Меня отвезут на Каталину. Будут допрашивать. Может быть, пытать. Бросят в тюрьму или сделают рабом. Я больше никогда не увижу Онофре. Чем больше я думал, тем больше пугался. До этой минуты у меня не было времени сообразить, что станется со мной – я вообще мало что соображал, – но теперь стало ясно: меня не собираются отпустить в Онофре. Нет. Меня заберут с собой. При этой мысли сердце мое заколотилось – вот-вот выпрыгнет. Кровь забурлила, словно ручей после ливня. Жилы на руках набухли. Даже ноги согрелись, а дыхание сделалось быстрым и прерывистым. Я думал, что потеряю сознание. Каталина! Попасть на Каталину, никогда больше не увидеть родной дом! Конечно, это ужасный эгоизм (вы дальше прочтете, каким я часто был эгоистом), но я больше переживал из-за себя, чем из-за гибели Тома.

Капитан и офицеры стояли под красной лампочкой. Их тусклые красные отражения в покрытом солью стекле были нечеткими. Отражение капитана смотрело на меня, и я понял, что это значит – он смотрит на мое отражение. Приглядывает за мной. На баке двое матросов по-прежнему стояли у прожектора. Чинили, наверно. Больше никого на палубе не было. Нас окутывал холодный белый туман. Моря было не видать, но по плеску воды я рассудил, что до него футов пятнадцать – двадцать. Корабль слабо дрожал, но все так же стоял на месте.

Когда меня вытирали, то раздели догола. Это к лучшему. Капитан опять подошел ко мне.

– Вам лучше?

– Да. Только очень спать хочется.

– Хорошо. Мы отнесем вас в каюту.

– Нет! Не сейчас! Если меня тронуть, мне станет худо. Дайте минутку отдохнуть.

Я притворился обессиленным. Капитан внимательно смотрел на меня.

– Вы упомянули разбомбленные рельсы?

– Кто, я? Я про рельсы не говорил. Он с сомнением кивнул.

– Зачем вы это делаете? – спросил я помимо воли. – Зачем пришли из другого полушария патрулировать наш берег?

– Нам поручила Организация Объединенных Наций. Не думаю, чтобы вы поняли детали.

Значит, в Сан-Диего нам сказали правду. Хотя бы отчасти.

– Мне известно про Организацию Объединенных Наций, – сказал я. – Только там нет никого от Америки, кто бы за нас заступился. Значит, это все незаконно. – Я говорил сонным голосом, чтобы усыпить его бдительность. Надо было вообще молчать, но любопытство было сильнее меня.

– Ничего другого у нас нет, молодой человек. Если бы не Организация Объединенных Наций, возможно, нас всех бы ждали война и разрушение.

– Значит, вы делаете нам плохо, чтобы спасти себя.

– Может быть. – Он смотрел на меня, как будто удивлялся, что я вообще спорю. – Но, возможно, так лучше и для вас.

– Нет. Я здесь живу. Вы не даете нам идти вперед. Он кивнул:

– Но куда? Вот это-то вам и неизвестно, мой храбрый молодой друг.

Я притворился, что сплю, и капитан пошел к офицерам под красную лампочку. Он что-то сказал, и они рассмеялись.

Комната мягко покачивалась – вверх-вниз, вверх-вниз. Я сбросил одеяло и побежал к открытой двери. Капитан этого ждал и с криком «Ха!» ринулся за мной, но я оказался проворнее. Уже в дверях я успел увидеть его изумленное лицо. Пробежал мимо обалдевших матросов к борту и рыбкой нырнул в туман.

Глава 10

После долгого падения мои руки рассекли воду. Уходя в ледяную глубь, я успел подумать: «Ой нет». Похоже, я свалял дурака. Удар о воду вышиб из меня дух, и на глубине десять футов я хлебнул соленой гадости. Когда я наконец вынырнул схватить воздуха, спереди накатила волна и я снова задохнулся водой. Я был уверен, что японцы услышат мое барахтанье. Они что-то кричали вслед и наверняка спускали лодки. Вода была ледяная, все тело требовало воздуха.

Я упрямо плыл прочь от криков и тусклого света прожекторов. Волны накатывали спереди. Черт, я спрыгнул не в ту сторону. Значит, придется огибать корабль. А ведь я был уверен, что прыгаю в сторону берега. Надо же так обмануться. Мне показалось, что я утратил чувство направления, и на какую-то минуту всполошился, что не соображу, где берег. Я был уже уверен, что не выплыву. Однако вскоре до меня дошло, что можно положиться на волны – они мягко толкали в одну сторону. Еще в шлюпке я заметил, что волны бегут к берегу и чуть южнее. Надо плыть, куда и они, может, забирать чуть правее – это и будет кратчайший путь.

Так что с направлением я разобрался. Но холод пробирал до костей. Вода была, наверно, из того же теплого течения, что подошло к нам на прошлой неделе, но сейчас, под штормовым ветром, обдувавшим голову и руки, она вовсе не казалась теплой. Я продрог до нутра и готов уже был звать на помощь японцев. Однако не стал: больно не хотелось снова видеть капитана. Я представил себе его лицо, когда я скажу: «Да, сэр, я хотел сбежать, только, видите ли, вода оказалась больно холодной». Нет, так не годится. Если меня вытащат – отлично; какая-то моя часть надеялась, что это произойдет, и лучше побыстрей. Но сам, нет, сам я не сдамся.