Пенталогия «Хвак» - Санчес О. "О'Санчес" - Страница 86

— Ваше Величество…

— Проваливай. Я прямо тут, на скамеечке прилягу, отдохну один… Стар стал, устаю часто… Вели кастеляну подушку под голову принести.

Канцлер встал, с поклонами попятился к двери… Оставалось последнее средство, наиболее опасное из всех перепробованных ранее… Однако же, в противном случае, гнев десятка знатнейших родов Империи неминуемо обрушится — но отнюдь не на Его Величество — именно на него, на канцлера, хотя он здесь простой, ни в чем не виноватый исполнитель… И Его Высочество наследник очень выразительно посматривал… Вот как тут быть, чего больше бояться, настоящего или будущего? У самых дверей канцлер вдруг опять бухнулся на колени и пал ниц:

— Ваше Величество! Во имя Империи!

Невероятно! Наверное, никто и ни разу за всю историю Империи не применил эти грозные слова по отношению к самому Императору, во всяком случае, ни устные, ни письменные свидетельства тому не сохранились в архивах Дворца… Император, пораженный услышанным, опять принял сидячее положение и даже сунул ноги в туфли. Монаршее седалище недовольно заерзало по пригретой, было, узкой лежанке.

— Это ты мне?

— Да, Ваше Величество! Велите казнить меня позорной смертью за дерзость, но…

— Опять но… Я же говорю: сорняки вольнодумства и неповиновения пустили корни во все стороны света… Ну, хорошо, дойдем и до твоей казни, коли сам нарываешься, но сначала ответь: что, неужто есть на свете нечто более важное, нежели моя воля и мое радение о судьбах Империи?

— Да, Ваше Величество! — Канцлер брякнул и заторопился продолжать: — Это судьба Империи и всей Вашей династии, во главе с Вами! Без всего этого — нет жизни на белом свете!

Его Величество захрустел и заскрипел суставами, встал и кое-как сложил руки на жирной груди. Был он весьма умен и в меру образован. Да, за долгие годы царствования отвык от возражений и отпоров, но беспечнее не стал и остроту ума сохранил… Жизнь на белом свете — она такая… Была до его династии и будет после. Главное, чтобы сие случилось как можно позднее.

— Излагай, что у тебя? Все мы, как говорится, слуги Империи, а я среди них самый усердный. И подойди.

Канцлер вскочил с колен — тоже хрустят, не мальчик — и рысцой вернулся к скамейке.

— Верховный жрец храма Земли, пресвятой отец Пекки, а также четверо его ближайших сподвижников во храме просят принять их челобитную…

— Все по тому же поводу?

— Да, государь.

— Кажется, послезавтра я буду рубить головы бесконечному количеству подданных, штатского, военного и духовного сословия… Их-то кто купил?

Канцлер убежденно помотал головой.

— Я их выслушал предварительно, Ваше Величество. Знамения нехороши.

— А почему раньше молчал про поповские знамения?

Канцлер в ответ только выразительно моргал красными от страха глазами, надеясь на догадливость и понимание Его Величества.

Сказать раньше, когда еще не все заступные средства израсходованы — это все равно, что играть с тургуном в догонялки в чистом поле, ибо государь не жаловал Верховного жреца, глубоко ненавидел его и ждал только смерти престарелой государыни, своей уважаемой матушки, чтобы разделаться с ее любимцем и духовником. А матушка никак не могла выпросить смерть у богов, жила и жила. Вполне возможно, что Верховный жрец выпрашивал жизнь для нее у тех же богов и делал это более горячо и умело. Скажи тут, напомни лишний раз, попробуй… И если бы не чрезвычайность…

— Насколько нехороши эти знамения?

— Предельно нехороши.

— И что в них? Ну не Морево же из-за этой жалкой кучки обормотов может начаться?

— О Мореве они вроде бы ничего угрожающего не говорили, уверяют, что в ближайшие сто лет сего не предвидится, а только о судьбах династии. Боги гневаются. Так эти жрецы говорят.

— Знаешь, Зути, я склоняюсь к мысли, что вполне готов выдержать и преодолеть гнев богов, направленный в мою сторону, ибо дерзость и непослушание таят в себе гораздо большую угрозу для судеб моей династии, нежели…

— Они в белых смертных повязках, мой государь, все пятеро, с утра стоят на коленях и молят только об одном: перед смертью встретиться с вами.

— Надо же, герои. А ты молчал. Молча-ал, канцлер, выгадывал, ветер ловил. Вместо того, чтобы служить по чести и совести. Терпеть не могу интриганов. Таких, как ты, да! Ты мне тут не падай мордой в пыль, не надо мне этого… Называется — поспал, отдохнул. С утра так и стоят?

— Да, государь.

— Отведи их в умывальню или еще куда запросятся, а потом ко мне. Камердинера вызови прямо сюда, не хочу из тепла выбираться, здесь их приму. Ох, боги, боги, валяться вам всем на дор… гм… Скажи камердинеру, чтобы поприличнее прислал мне одеяние — святые отцы, все-таки, сан следует уважать — но не парадное и не тесное, туфли эти оставлю, они посвободнее. Прием будет таков: я, ты и эти… все пятеро. Но право голоса кроме нас с тобой только у этого вонючего нафьего выползня Пекки, остальным языки вырву, если вмешаются. Ох, боюсь — не выдержу я искушения и собственноручно приму его жертву. Стой! Сына позови. Пусть его Высочество тоже поприсутствует и молча… — молча! — послушает, как делаются государственные дела. Особо предупреди его, чтобы молчал: все что нужно — я с ним потом, с глазу на глаз обговорю…

Дело шло к ночи, а тайное совещание в оранжерее, изредка расцвечиваемое громкими богохульствами Его Величества, все продолжалось.

— Что же, святые отцы… Не могу сказать, что любо мне кое с кем из вас дело иметь, но… Будем считать, что вы меня убедили…

— Ваше Императорское Величество…

— Умолкни, святейший. Попросту говоря: за?ткнись, богами прошу! Ты за последние сорок лет всю мою желчь в мою кровь выпустил, святейший! Я только что недвусмысленно и вслух признал вашу правоту, лично убедился, что в ваши знамения ничего не подмешано умелой человеческой рукою, но это отнюдь не значит, что… История знает тысячи несбывшихся знамений и предсказаний, и это мы также должны учитывать. Давайте двигаться дальше, давайте искать, в ком из этих драчливых птеров сидит причина сих пророчеств? Будем перебирать по очереди. Мертвых сразу отодвинем, ибо они мертвы, и из-за них знамения бы уже сбылись… С кого начнем? Предлагаю с этого наглого мерзавца Когори Тумару…

Когда Его Величество брался за работу — удержу ему не было, равно как и пределам его выносливости. Не менее часа посвящал он изучению всего, что касалось каждого участника дуэли, и когда очередь дошла до маркиза Короны, за окном уже собирался брезжить рассвет. Канцлер был весь собран, голова по-прежнему варила, но стоял — покачиваясь, ноги уже плохо слушались. А Его Величество — почти что свеж, только голос осип.

— То есть — это как??? Что значит — не же?нат? Сядь Зути, я приказываю, надоели твои пляски. Все садитесь, этикет обождет.

Его Величество принялся считать про себя — сколько времени понадобится, прежде чем его подданные выполнят приказ, идущий вразрез с вековыми обычаями двора? Император заранее знал, что ему не понравится ни медлительность, ни поспешность в выполнении этой его прихоти, однако все присутствующие тоже были не лыком шиты: замешкались, но ровно столько, сколько требовало приличие.

— Расселись? Так почему он не женат?

— Так точно, Ваше Величество. Холост, хотя уже есть у него невеста, третья дочь герц…

— Да чихать мне на всех дочерей… чужих дочерей, я имею в виду. То есть он не женат, а следовательно и бездетен?

— Так точно, Ваше Величество.

— Ах, вот оно что… А, святые отцы? Не в этом ли все дело? Святейший?

— Вы хотите сказать, Ваше Величество…

— Я-то знаю, что я хочу сказать. Я хочу послушать твое мнение, святейший. Излагай.

Святейший, осознавая всю серьезность создавшегося положения, послушно взялся выкладывать свои соображения, а Его Величество только мусолил в зубах истерзанный ус (одна из многочисленных дурных привычек Его Величества), да согласно постукивал ладонью по жирному колену: кажется, оба они думали в эти минуты совершенно одинаково.