Пенталогия «Хвак» - Санчес О. "О'Санчес" - Страница 262

Мы встретимся и разверзнется бездна огненная, и мир этот, столь долго радующий меня, развлекающий меня, тревожащий и раздражающий меня — который поселился во мне, поселившемся в нем — рухнет и станет тлен на вечные времена… Не останется ни растений, ни зверей, ни нечистей, ни демонов, ни оборотней, ни богов… Старая карга, наверное, выживет, очень уж большие силы в ее груди… Но останется одна, ослепшая и оглохшая, черная, никому не нужная… Эта мысль мне приятна, она частично уравновешивает те сожаления, что я испытываю по уходящему в ничто миру, игрушке моей. А он уходит — и ничто и никто его не спасет, Ибо теперь не тупая безглазая чудь поднебесное пространство засоряет, но истинное Морево грядет… Скромно говоря, я и есть то самое Морево, потому что Морево — это Я.

ПЕРЕПУТЬЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Истина всеяднее, чем даже голодный охи-охи, все ей в тук идет, все она поглотит и усвоит: любопытство и косность людскую, невежество и знания, трусость и отвагу, полное отсутствие новостей и мутные знамения, упрямство и готовность бежать стадом за любым лжепророком, лишь бы он пугал погуще и почаще… Поглотит — и не побледнеет, не усохнет, но пышно расцветет на каждом свободном пятнышке обжитого пространства, станет общим достоянием, хотя ее об этом никто не просил. Вот наглядный тому пример: где бы я ни проезжал, где бы ни останавливался на постой и ночлег — всюду только и разговоров, что о комете и о предстоящем Мореве.

Ну, с кометой все ясно, тут я погорячился, в прямом и переносном смысле, очень уж красивым росчерком по небу промчал, с востока на запад громыхая, через всю империю. Тем не менее, сие не значит, что я решил послужить человечеству предзнаменованием! Просто торопился… а хлопоты оказались пустыми… Но людям хотелось увидеть именно комету, им просто невтерпеж было объявить ее предвозвестницей всяческих бед, сиречь Морева. И невдомек им, глухим и тупым невеждам, что по всем четырем границам оно, ожидаемое и предсказанное, уже грянуло, более того, захлебнулось в огне и крови, на три четверти — благодаря буйному нраву разномастных обитателей этих земель, обуреваемых жаждой вечной войны всех со всеми… А людишкам сие неведомо, они считают прошлое за будущее, ибо пребывают в слепом настоящем и некому дать им прозрение…

На востоке — дым и копоть, земля трясется, не иначе боги там бесятся, на юге — войны, они всегда там были и все преужасные, на севере — там тоже как всегда, там все виды нечисти друг дружку обгладывают, на западе… На западе неясно: имперские стражи даже дворянам запрещают обсуждать события с запада и распространять слухи о них… Да, что-то будет, ох, что-то от нас скрывают…

Высшая достоверность заключается в том, что подлинное Морево, в моем лице, явится им чуточку попозже, без предупреждений, без предостерегающих знаков, видений, пророчеств и тому подобной чуши… Явится, непременно явится: уж коли пришла мне пора и прихоть возвращаться в лоно моей матери Вечности, так я и забаву мою, весь этот мирок, с собою захвачу. Но чудеса в решете: вроде бы и Морево иссякло, как они его себе понимают, и комета — на самом деле не комета, и я о своих намерениях никого не уведомляю, а истина — вот она, продолжает распространяться по империи со скоростью холеры! Из ложных посылов — истину извлечь! Быть подобного не должно, однако — есть! Поневоле сам станешь жертвой суеверий и невежества, наслушавшись всей этой дури о знамениях.

— Так-таки и руны!?

— Именно что руны, сиятельный господин Зиэль! Вы человек военный, вам до этих премудростей и дела нет, а наша старая Горулиха, колдунья, она по этой части на все окрестные деревни первая! Так вот она руны те небесные, что комета прочертила, сама видела и прочла: «Погрязли во грехах!»

— Погрязли?

— Да. И напрасно смеетесь, пресветлый господин Зиэль! В первый же праздник — ноги стопчу, а обегу все храмы, и в каждый пожертвую от души, каждой богине, каждому богу — никого не обижу, никого не забуду! Трактир мой небогат, да уж тут не до жадности! И вам того же советую. Кто ваш бог — Ларро, небось? Вот ему и поднесите, поклонитесь без гордости. Глядишь — всем миром-то и отмолимся от страшного.

— Жуть от твоих слов пробирает до самой печенки, матушка Даруна. Принеси-ка мне еще кувшинчик имперского, дабы мне изнутри согреться против ужаса… и церапок побольше: перчик у тебя — ох, забористый!

— Бегу, бегу!

Моему старинному знакомцу Ларро, Богу Войны, которому я вроде бы… как бы… проиграл в нашем старинном споре по поводу маркизов Короны… Хотя, если строго судить — никто из нас не одержал победы… Но, чего там мелочиться — я бы поднес, проставился бы, да только он кровь человеческую почитает, лишь от нее одной хмелеет, а я кровь редко пью, без радости, мне бы простейшего имперского вдоволь и кушаний всяких разных… Отмолятся они…

Я и богов не помилую, всех в пустоту вотру. Но не сегодня.

— А как же ты говоришь — плясы с танцами, почтенная Даруна, когда эдакая опасность повисла над вашей деревней и над всем подлунным миром?

— Молодость — она и есть молодость, сиятельный господин Зиэль! Вот друг к дружке и тянутся безрассудно, им хоть Морево, хоть варварский набег. Остепенятся, переженятся — поумнеют.

— И молодухи вдовые будут?

— А как же без этого? И подлинно вдовые, и соломенные, где ж им счастья-то искать? Как подходящий вечер — на заимке в складчину собираются, парни, девки, и выглядывают себе пару. Место натоптанное, для этого и служит. Стало быть, как стемнеет — ждите, что созывные барабаны застучат, да на барабан-то и тропинку держите, вот там и танцы, и молодухи… Вам сейчас постелить?

— Угу. А к вечерней заре разбуди, не забудь, и кашки свари, с молочком.

— Считайте, что уже сделано, сиятельный господин Зиэль. Зерно свеженькое, аж светится, слаще меда будет.

— Мора мне проверять, или что?

— И напоен, и накормлен, и обтерт, и вычесан! Коням у нас — всегда бережный почет, хоть проверяйте, хоть нет.

— Вечером проверю. Показывай мне путь к перинам, хозяюшка Даруна, приотдохну малость… Чисто у тебя, уютно, не соврала… Стой! А подковы?

— Кузнец объяснил, что ко мне первой с утречка завернет, да на месте каждый гвоздик и проверит, если надо — поправит, а если что — и перекует, у меня на заднем дворе все необходимое для этого есть.

— Хорошо, ступай.

Нет у меня постоянного пристанища, сиречь жилища, в которое бы я возвращался из дальних и ближних странствий… Я уж не говорю о родных и близких… Но они мне и не надобны, все эти жены, сваты, сестры, слуги… А дети? Например, сын? Да какие тут могут быть дети, когда Морево на пороге! Но если без шуток, то мне и жилище ни к чему: вот уже лет пятьсот подряд я странствую, ночуя по трактирам, походным шатрам и казармам… иногда по чужим постелям… Тем более сейчас, напоследок, было бы очень странно — даже для меня — искать себе оседлый образ жизни… Вот и кочуем мы с Мором, моим новым конем, то туда, то сюда, от западных имперских рубежей к восточным, от южных к северным… Не то чтобы я прощаюсь с этим миром, но — так… Не надышался еще, не вполне насытился человеческим обличьем своим… На востоке я повертелся денек другой, да и уехал восвояси: очень уж там неприютно стало после извержения Безголовой! Зимы на востоке мягкие, однако — зимы, с вьюгами, со снегом, а в горах — так и с нешуточными морозами. Но только не в этот год: ныне погода на востоке с ума сошла… С неба валится грязь, совсем не снег, вьюги пепельные, удушливые, и любой лютый мороз, с далекого юга на лавовые пустыни забредший, мгновенно превращается в пар, не в слякоть даже. Но этому теплу не рады ни растения, ни животные, ибо нет там ни тех, ни других, и долго еще не будет… Точнее сказать — и долго бы еще не было.

А я не поленился, гору проезжая: нюх-нюх ноздрями запахи магические, взял след, нашел, подошел, постучал сапогом — камень аж колышется, ибо еще не остыл как следует…

— Камихай, а Камихай? Ты здесь, дружочек? Как оно тебе? Жив, здоров?