Пенталогия «Хвак» - Санчес О. "О'Санчес" - Страница 241

Ветра почти нет, тучи потеряли черноту и тяжесть, да еще и я слегка их подразогнал, облегчил, молнии из них повыдергивав, поэтому они потихонечку набирают высоту и делают ночной мрак не то чтобы светлее, но — чище, прозрачнее… Хорошо брести наугад по лесным тропам, сшибая с полуголых веток целые гроздья накопленного за ночь дождя… Волглое увядание — тоже природа, а она мне всякая нравится, когда не досаждает непогодою, тем более, что сапоги мои, сшитые из нафьих шкур, влагу не пропускают, шапка и портки тоже кожаные, слабо промокаемые, а камзол и рубашка безо всякой волшбы высохнут на горячем теле человека Зиэля. Самое слабое мое место в этом смысле — моя борода, но я ее отожму, расчешу, высушу — и всё! И все неудобства и трудности преодолены!

Вот ведь какой с вечера был непорядок на местности: полнолуние, а за дождем и тучами нынешняя ночь едва его не прозевала! Это я вовремя исправил, исподволь ветрам помог, а потом их же и спровадил подальше.

Лунный свет — особый свет, в нем отсутствует сила солнечного луча, надменная, непререкаемая, всеподавляющая… Даже я стараюсь напрямую не встречаться взглядом с солнцем, хотя и не боюсь его… Луна — совсем иное дело, с луною мы весьма часто переглядываемся и пересмеиваемся, с луною нам нечего делить и не о чем спорить, она для меня — не угроза и не сила… Но вот над людишками и демонами луна почему-то имеет большую власть, не меньшую, чем над океанскими водами во время приливов и отливов.

А кто там у нас поскуливает по ходу движения, не очередная ли засада обозначила себя?..

Голосок чистый, мягкий, очень тихий… нет, это не демон и не оборотень, это человек женского пола… Ну, разумеется: сидит девчонка на косогоре, смотрит одновременно на луну и ее отражение в меленьком деревенском пруду и горькие слезы льет. Следует отметить, что девицы горюют совсем иначе, нежели парни, которые обычно более простоваты и лопоухи; мне даже не надобно будить в себе никакие дополнительные свойства, чтобы воссоздать недалекое предыдущее: девчонка та, прежде чем разрыдаться всласть, выбрала уголок поближе к деревне, под защитой охранных заклятий и невидимых стражей границы, нашла для своих посиделок местечко посуше и почище, непременно что-нибудь подстелила, чтобы не запачкать наряд, учла возможность дождя и ветра — чтобы было куда бежать и где прятаться — и только потом уже отдалась своим страданиям, вся и без остатка!.. Но — опять же — стараясь не шуметь. В деревенских избах, и даже возле них, так не поплачешь — очень уж густо бывают населены, там любое горевание испортят соседи и родственники, подслушиванием и неуместными вмешательствами.

— Кха, гм!..

— Ой-й-й!.. Кто это? Это вы, дядя Хуг?.. Ой, нет!..

— Это я, дядя Зиэль, если тебе что-нибудь говорит имя сие. Гость вашей деревни и очень-очень добрый человек.

Девчонка удивительно скора умом: уже успела испугаться, отойти от первого страха, поняв, что ей ничего не угрожает, и вновь испугаться, уже совсем иным страхом, ибо ее заметили, ее слезы слышали, ей помешали и могут об этом разболтать. Умницы и умники — отрадная редкость (и редкостная отрада! — Прим. авт.) в этом мире, признают и любят их далеко не всегда и не везде, однако общаться с ними любопытно. Эта крошка — явно умна от природы, но, при всем при этом, по-деревенски проста, доверчива и совсем еще дитя, несмотря на спелые девические стати. Слова мои, пришедшие к ней из ночного мрака, насчет того, что я очень и очень добр — почему-то ее успокоили, но тут уж ничего не поделаешь, ибо от одного ума не все зависит: знания приходят с опытом, а опыт с годами.

— Здравствуйте, дядя Зиэль. Да, я про вас слышала и даже видела, как вы вчера по улице шли..

— Ты сиди, сиди, я просто мимо проходил. Присяду, если не возражаешь? Поболтаем чуток, да я дальше побреду. Хорошо?

— Да, конечно, присаживайтесь… Давайте, я пошире расстелю, чтобы вам не на голой земле…

— Сойдет и так, тут камень, от него портки не пачкаются. Рассказывай.

— А… о чем рассказывать, дядя Зиэль? — Девчонка все еще сопротивляется участливому голосу и вопросительным словам, но они столь редки среди людей, что… Трепет выдает ее с головой: в этот миг она готова делиться своими бедами с кем угодно, лишь чуть-чуть подтолкни ее…

— Ну, как о чем? Почему одна, почему в ночи, почему плачешь? Ведь не от занозы же в пальчике?

— Н-нет у меня никакой занозы, ни в одном пальце…

— В пальце — может быть и нет… А как насчет сердца? А? Он — что, не догадывается, или просто на тебя не смотрит?

Прорвало плотину. Рыдает моя девица, аж заходится, впору наводнению начаться, а все равно — тихонечко горюет, почти беззвучно… Приграничное население — особое.

— Лучше не спрашивайте… — Что в переводе с женского: не отступай, пожалуйста, спроси еще!

— Ну, а все-таки?

— Для него я что есть, что нет, пустое место. А мне все равно. Пусть она… пусть они…

— Да, конечно. Пусть всему миру будет хорошо, особенно им обоим, а ты убежишь в сторону с израненным сердцем и до глубокой старости будешь оплакивать свою боль! Одна.

Звать девчонку просто и звучно: Лерра, она дочь местного лесничего, но, будем считать, я этого пока не знаю. И вот, глотает слезы несчастная Лерра, поверяет мне одному свои тайны, которые я все наизусть знал, еще когда ее прапрабабок на свете не было, а я, тем временем, обустраиваю походный быт: убираю перегар изо рта, проверяю пространство на присутствие посторонних глаз и ушей, ставлю против них заграды зрительные и звуковые… Пошел даже на то, чтобы чуть попридержать время, а из наших человеческих тел вывести всякие ненужные вещества, дабы не отвлекали несвоевременными потребностями. Жидкость, потребную для образования девичьих слез, я все же ей оставил…

Что будем дальше делать? Как женщина она мне не нужна, просто не хочу её, как помощница в несуществующих замыслах моих — тем более, для этого даже Горошек уместнее; как источник сведений о деревне — ну… разве что случайное что-то сболтнет… Сам не знаю — зачем я взялся утешить ее и помочь ей? Может, вспомнил что-нибудь давнее, или просто восхотел необычного? Как бы то ни было, за дело я взялся в четверть силы, однако надежным, проторенным путем, ничего нового не изобретая, ни слов, ни объяснений… Впрочем, как раз для нее мои слова были и откровениями, и пропуском в новый неведомый храм неизведанных доселе и могущественных знаний… Людям очень нравится чувствовать себя одними из тех, кто умеет дергать мироздание за некие тайные струны, им управляющие.

— …а я тебе скажу, в чем твоя главная беда.

— В чем? Что я страшная лицом? Так я это и сама знаю.

Кривлянье девичье неистребимо, ни в беде, ни в радости — не сказать, что эта Лерра красавица, но ведь и не уродина, обычная миловидная девчонка, черная коса, круглая мордашка, мягкий носик, пухлый ротик, короткие реснички… А сама о себе она думает еще лучше, гораздо лучше, но вслух, предо мною — ругает себя беспощадно, ожидая немедленных возражений.

— Нет, как раз ты далеко не страшная. У тебя своя красота, особенная, потому что ты готова раскрыть ее не каждому встречному… Тем не менее, она есть и все ее видят, кроме разве что завистливых подружек. Мягко говоря — ты весьма привлекательная особа, если не сказать больше, и статью, и внешностью, но… — Я замолкаю примерно на семь-восемь мгновений и девчонка покорно задерживает дыхание, чтобы не пропустить продолжения моих услаждающих слов… с этим тревожащим «но» на конце… — но — увы — твоя беда не в том.

— А в чем???

— Да именно в том, что ты не такая как все.

— Как это…

— Ну… ты разве сама не замечала ранее, что твои вкусы, желания, мысли — они не такие как у твоих подруженек? Им одно подавай — а тебе другое, они все влево хотят свернуть, за грибами, а тебя направо тянет, по ягоды. Ты видишь такое, что им не понять, а то, что им нравится — тебе скучно. Бывало этак?

— Не зна… Да, думаю, что да. Бывало, и не раз. И ничего ведь им про свое не объяснишь. То ли это мне слов не хватает…