Пенталогия «Хвак» - Санчес О. "О'Санчес" - Страница 101

Ключница Нута — ох и зоркая, ох и верткая, несмотря на толстенные щеки и бока! Впрочем, и зоркость, и хитрость, и толстобокость от веку положены любой ключнице, если, конечно, она истинная владычица в своем хозяйстве, а не случайная жертва судьбы. А Нута именно такая и есть: еще с тех пор, как она перешла из няньки в ключницы при юном Хоггроги, в его покоях, а потом в отдельном замке, все ее оценили и зауважали, а в первую голову старый имущник Модзо, которому она стала подотчетна, однако же не поступила в прямое подчинение. К чужим закромам и полномочиям Нута никогда не пристраивалась, но попробуй-ка сунуться в ее! Хоггроги к ней уважителен, редко когда придирчив, и Нута его вроде бы и не страшится… А все равно побаивается: знает, каков он может быть с другими провинившимися. Приметила, что юная маркиза вся на слезах, и так от этого расчувствовалась, что первую чашку ей поднесла, не грозному повелителю. Да тот и бровью не повел в ответ на эту вольность, не заметил, наверное…

— Что это за подушка? Нута?.. Для чего, для чего?.. Ха! Она все еще думает, что я грудной младенец, представляешь, Тури? Хочешь, на две садись, повыше будет? Или тебе одной хватит? Я-то и так не простужусь. Нута! Возьми подушку, а сама отойди с нею на пять полных шагов, и уши в трубочку сверни — целее будут; я своею рукой все налью и положу, если понадобится… Ну, мой птерчик, готова ли ты слушать?

— Так точно, ваша светлость!

Хоггроги захватил воздуху во всю грудь и расхохотался, услышав бравый чеканный артикул из нежных уст своей маленькой супруги, а в дальнем углу двора его верный Кечень заржал в ответ и попытался примчаться на выручку хозяину. Однако паж, весьма хорошо знакомый с буйным нравом коня его светлости, был настороже и наготове…

Люди всегда недовольны сущим, такова уж их несовершенная природа. Ну, так ведь и не боги! Хотя и у богов бывают позаимствованные от людей несовершенства: пышным цветом живет в них зависть, ненависть, страх, желание обмануть — природу, людей и себе подобных… А у человека, вдобавок, век короток, память коротка, алчность же необъятна, впору богам!

Взбунтовался город Тулум, из приграничных — самый близкий к Гнезду. Стал он частью удела и Империи недавно, лет триста тому назад, вырос почти на скалах из грязного и вонючего селения миронов, и до сих пор из этой каменистой почвы не до конца выкорчеваны корни недовольства и измены. Маркизы не жаждут чужих земель, но те плоскогорья, что острым клином вдавались в земли удела, все равно никому не принадлежали, ни Империи, ни соседнему королевству Бо Ин… Пришлось принять решение и себя обезопасить, слегка перекроив рубежи… Надежны стены города, умеренны налоги, разумны законы и уложения, по которым живет город… Рабов нет, бедняков — не больше чем в других местах удела, богачей — не меньше… Вся беда в том, что изрядная, более чем в половину от общего, часть горожан — потомки миронов или те, в ком есть примесь мироньей крови… Вот им и чудится, горожанам Тулума, что неплохую жизнь можно улучшить, если воссоединиться с братьями по крови по ту сторону границы: жить можно будет как прежде, то есть в каменных домах вместо шатров и мазанок, за надежными стенами, веселясь и торгуя, но зато без имперских налогов и пошлин. Или, на худой конец, взбунтовавшись дружно, — можно будет добыть если не свободу, то дополнительные привилегии от маркиза и государя…

— Ты бы запахнула накидку? Кружева-то горло не согреют…

— Нет, нет, мне с открытым свежее. Мне не холодно, честно! Хогги, хочешь, я приколдую неслышимость вокруг стола? Это быстро.

— Да я и так уже почти шепотом, оставь как есть…

…Подавить бунт глупцов одною военною силой — легче легкого, с этим справится любой из сенешалей, да что сенешаль — каждого-любого полковника можно назначить старшим в этом походе — почти без потерь зальет городские веси чужой бунтовщической кровью. Но корни, те самые зловредные корни мятежа и измены, оста?нутся на месте, и пуще того: только напитаются пролитой на них кровью простецов… В одном месте об колено сломал бунтующих, в другом, в третьем… Этак, не успеешь оглянуться — к одной большой и вечной войне на внешних границах, добавится еще одна, против своих же подданных… Но и сдаваться на угрозы и вымогательства бунтовщиков никак нельзя: поддашься — все заполыхает окрест, все увидят, что власть ослабла и отныне кусать ее легко… Вот поэтому, пока все тихо и мирно в уделе, пока не повалили сквозь юго-восточные заграды по зимнему насту бесконечные орды варваров и кочевников, есть смысл и необходимость — ему, повелителю края маркизу Короны — лично уладить недоразумения с бунтовщиками. Чтобы они видели не только армии, но и воплощенную власть, ту, высшую, которой можно поклониться, которой можно пожаловаться и от которой не зазорно принять взыскание… а той, в свою очередь, не зазорно спуститься к малым сим. Население в очередной раз увидит, что власть справедлива и милосердна, что сажают на… гм… что строго наказывают только зачинщиков и непосредственных участников мятежа, и что все остальные отделаются умеренными взысками, денежными либо натуральными… И надолго запомнит: хочешь избежать ненужных потерь из своего кошелька — будь бдителен, словом и делом подтверди верность Империи; самому ведь не надо драться, ты сообщи вовремя…

— Какой кошмар, Хогги! У моего отца тоже бывали, как я припоминаю, какие-то дрязги с вассалами, но я никогда не предполагала, насколько все это… То есть следует одних науськивать на других, стравливать и заставлять следить друг за другом? А несогласных… карать…

— Ты прирожденная государственница, мой птерчик, ты все схватываешь на лету.

— О, милосердные боги! Какое чудо, что я не мужчина!..

— А я-то как этому рад!

— Как хорошо быть женщиной, вдали от… Но хоть польза от этого твоего похода — будет людям? Подданным твоим?

— Нашим с тобой подданным, нашим. Но какой же это поход? — через три-четыре дня вернусь. Да, выйдет польза. Почти все из них будут жить долго и относительно счастливо, в тепле, в уюте, семьями, с буднями и праздниками. А еще лет через двести-триста земли те навеки забудут, что когда-то лежали вне удела и Империи. Так что считай сама: четыре дня… пять кладем на поездку туда-сюда, и, вдобавок, на обратном пути я к матушке заеду на денек, проведаю ее, приглашу на праздник. И как раз к празд?нику — я дома. Это даже и хорошо, что я уеду и отвлекусь, не то меня любопытство сгрызет — что ты там такое придумала?

— Ой, Хогги, какой же ты хитрец… Ладно, езжай, не то я вот-вот разревусь ящерной коровой на все Гнездо. Береги себя, а уж я буду неустанно молиться богам!

— Доверь лучше это отцу Скатису, а сама побольше гуляй, хорошо кушай, не простужайся, готовь праздник, приглашай гостей. Впрочем, пусть все будет, как ты скажешь, а не как я скажу.

В устах ее супруга эта обычная вассальная вежливость была самым нежным и проникновенным, что только можно было вообразить, зная крутой нрав Хоггроги Солнышко, истинного маркиза Короны, да и это он произнес между двумя поцелуями, глубоким шепотом, для нее одной…

— По коням! Марш!

Хоггроги все рассчитал заранее… Вернее, отец научил его, делом и словом, как проще и лучше поступать в подобных случаях: бунтовщики уже оповещены, что его светлость лично подступит к стенам города и что его светлость маркиз Короны Хоггроги Солнышко пребывает в великом гневе на вероломство и непокорность горожан! Но не всех горожан, ибо подавляющее большинство из них сами обмануты ядовитыми речами и лживыми обещаниями, отнюдь нет! Он гневается только на ловких прощелыг, тех немногих, которые вознамерились согреть свои нечистые руки о чужой пожар и при этом живым щитом выставили перед собою простых и ни в чем неповинных людей. Его светлость накажет всех, всех до единого, злоумышленников и обманутых! Однако тяжесть наказаний неодинакова получится: одних проникновенным словом пристыдит — и на том довольно, а с других повелит шкуру заживо содрать! Кто из горожан по какую сторону окажется — это уж кому как повезет, но, главное, кто сам для себя что выберет. Заранее.