Тайна сибирской платформы - Осипов Валерий Дмитриевич - Страница 67

Я молча стоял на центральной улице Мирного и погибал среди бела дня в расцвете сил на глазах у десятков людей. Мне даже стало немного жаль себя: проделать такой долгий и трудный путь, и когда цель уже так близка, так возможна — столь бесславная, столь бездарная кончина!

Так прошло еще полчаса. Никто не подходил ко мне. Я гордо молчал, и поэтому на меня не обращали внимания, принимая, очевидно, за человека, занятого каким-то своим делом. Я готов был уже смирить гордыню, как вдруг мои унылые размышления по поводу собственной безвременной гибели были прерваны знакомым голосом. Я оглянулся и увидел Петровича, того самого Петровича, блокнот с «изложением» души которого хранился у меня в рюкзаке.

— Уходишь? — спросил Петрович и показал большим пальцем вниз.

— Ухожу, — безропотно ответил я.

— Вода-то холодная?

— Да так, ничего себе вода.

— Э-хе-хе!.. — произнес Петрович и, помолчав несколько минут, которые показались мне вечностью, спросил: — Как же выбираться думаешь оттуда?

Я пожал плечами.

Петрович помолчал еще немного, потом принес откуда-то широкую доску метра в два длиной, положил ее передо мной и начал «спасать» меня.

— Ты стой спокойно, не дрыгайся, — приговаривал Петрович. — Сапожки-то придется скинуть. Ты пальцами погуляй сперва — шевелятся? Ну, слава богу! Теперь тащи правую ногу из сапога-то: а сам этим же боком выползай на дощечку. Теперь левым боком выползай. Выполз? Сейчас замри.

Я замер. Петрович поплевал на руки, крякнул и вытащил двухметровую «дощечку» на сухое место. У меня был жалкий вид. Я был похож на военнопленного, бежавшего из-за колючей проволоки без сапог. Петрович придирчиво оглядел меня, достал кисет и закурил.

— Так-то оно лучше, — сказал он неопределенно.

— Как это так? Босиком? — удивился я.

— Да нет, не босиком, — ответил Петрович. — Ты о сапогах не тужи, сапоги сейчас новые достанем. Я говорю лучше в том смысле, что самолично поползать по грязюке пришлось. Она-то у нас, мерзлотища эта, вот где сидит, — он похлопал себя по шее. — Самый страшный враг. Хуже мороза. Да, так вот я и говорю, что теперь изобразишь все как есть, не напишешь, что в Мирном ходят по асфальтовым тротуарам и мраморным лестницам, как некоторые тут писали.

Петрович составил мне «знакомство» на складе, и по его рекомендации мне выдали не только новые сапоги, но и полную форму забойщика — брезентовую куртку, такие же штаны и фуражку. Поблагодарив за хлопоты Петровича, который торопился на работу, и договорившись встретиться с ним на самой «Трубке Мира», я отправился в главную контору партии.

В конторе за затейливо облитым самыми разноцветными чернилами столом сидел сердитый усатый человек и быстро писал. Я поздоровался. Усатый, не поднимая головы, промычал что-то неопределенное. В конторе никого больше не было. Я сел на табуретку и огляделся. По стенам были развешаны недоступные понятию простых смертных геологические карты.

Неожиданно усатый вскочил со своего места и стремительно вышел. Я остался один. Что было делать? Ждать, что придет кто-нибудь еще, или отправляться в другое место?

В это время усатый снова стремительно ворвался в дом. Увидев, что я еще сижу, он прижал руки к груди и заговорил вкрадчиво-зловещим шепотом:

— Нету у меня машин, дорогой, понимаешь, нету! Я же не Форд, чтобы каждую минуту давать вам по самосвалу, и даже не Рено, чтобы давать их каждые три минуты. Я просто Белов, понимаешь, обыкновенный Белов, Владимир Борисович, старший геолог партии, и не больше!

Усатый, медленно надвигаясь на меня, распалялся все больше и больше. Он обличал какое-то высокое начальство, которое сидело где-то в центре и только мешало работать, клеймил какую-то безвестную контору, которая не обеспечила завоз запасных частей, он поносил последними словами и непогоду, и саму трубку, и эти проклятые алмазы, которые запропастились в этой чертовой тайге!

Я внимательно слушал, стараясь не упустить момента, когда мой темпераментный собеседник снова рванется к выходу, чтобы следовать за ним по пятам. Ведь это был Белов — лауреат Ленинской премии, последний из памятной иркутской четверки основателей Тунгусской экспедиции, с которым я еще не встречался, тот самый Белов, который открыл знаменитые мархинские россыпи!

Мой собеседник замолчал и уставился на меня злыми глазами, словно ждал, что я снова буду просить у него машины. Я встал и сказал, что произошло недоразумение, что мне не нужны никакие машины, что я всего-навсего корреспондент газеты.

Белов устало опустился на стул, снял фуражку, бросил ее на стол и тяжело вздохнул.

— Простите, — сказал он совсем другим голосом. — Я третьи сутки на ногах. У нас срывается выполнение месячного плана разведочных работ. Из-за дождей не можем подвезти грузы из Нового, Не хватает машин, людей. Словом, запарка.

Он посмотрел на меня и, очевидно вспомнив весь предыдущий разговор, улыбнулся.

— Что вы хотите посмотреть?

Я ответил, что больше всего мне, конечно, хочется посмотреть легендарную «Трубку Мира».

— Пошли, — согласился Белов. — Мне как раз туда и нужно.

Дорога на «Трубку Мира» шла вдоль линии высоковольтной передачи. Мощные мачты величественно высились над тайгой. Хотя со дня открытия месторождения прошло не больше года, в лесу уже змеились над кронами вековых лиственниц и низко провисали над густой щеткой кустов багульника электрические провода.

Земля плясала и дыбилась у нас под ногами, будто резиновая. Мы раскачивались из стороны в сторону, как циркачи, В наши следы мгновенно набегала вода.

— Вечная мерзлота, окаянная, совсем одолела, — жаловался Белов. — И никуда от нее не денешься. Все алмазы, как нарочно, залегают в самой что ни на есть наивечной мерзлотище.

Мы вошли в Лог Хабардина. На склонах его кое-где еще громоздились деревья, но центр был совершенно очищен от стволов. Посредине лога, весело журча, бежал ручей.

— Вот этот ручеек и привел Хабардина к «Трубке Мира», — сказал Владимир Борисович.

Лог Хабардина свернул вправо, и сразу же за поворотом открылась широкая панорама «Трубки Мира». Мы словно попали в совершенно другой край. На фоне мрачной, серой тайги высились горы голубой земли. Она была поднята снизу, из уже пройденных геологами разведочных шурфов. Порой солнечный луч выхватывал из кимберлита кристалл алмаза, и он бросал в глаза ослепительный яркий отблеск.

Поверхность «Трубки Мира» была похожа на передний край обороны боевой части, готовящейся отбивать наступление превосходящих сил противника. Сотни людей рыли длинные и широкие траншеи, обшивали их досками, насыпали впереди высокие брустверы из голубого кимберлита.

— Эти траншеи — точные границы трубки по кругу, — сказал Белов и описал в воздухе указательным пальцем невидимую линию. — Все, что находится за этой чертой, — «почвур вульгарис», обыкновенная земля, все, что находится в черте, — божественная, царственная «блю граунд» — голубой алмазоносный кимберлит. Как видите, природа, наподобие гоголевского Вия, очертила вокруг клада своих сокровищ своеобразный волшебный круг, переступить который не смогли даже сдвиги, происходившие в земной коре. Образовавшись много миллионов лет назад, трубка так и осталась величественно неподвижной до наших дней. Устремленная вверх своей наиболее широкой частью, алмазная воронка как бы кричит: «Я же вот она! Вот она! Где же вы были раньше? Ведь целые тысячелетия я оставалась на этом месте, дожидаясь людей; храня для них безупречную целостность своих форм. Но никто не приходил сюда, никому я не была нужна. Только один стремительный Ирелях скрашивал мое одинокое существование в этой суровой якутской тайге. Теперь торопитесь! Я готова отдать все свои, веками не растраченные богатства, все силы природы, накопленные во мне в виде твердейших кристаллов алмазов!»

Я слушал Белова, и мне невольно вспоминались слова моего самого первого «алмазного» репетитора — Николая Ивановича Давыдова, о том, что все геологи, без исключения, поэты. Очевидно, этот вывод был сделан на основе многолетних наблюдений. Действительно, с кем бы я ни встречался за время путешествия по алмазному краю, все это были люди какого-то возвышенно-романтического взгляда на жизнь, на происходящие вокруг явления.