Звездный танец - Робинсон Спайдер - Страница 17

Затем я переключился на камеру, на заднем плане которой был виден Скайфэк, и мое сердце провалилось в вакуум, а я вскрикнул в чисто пер— вобытном ужасе — на полпути между Кольцом-1 и роем чужаков двигалась, приближаясь к ним медленно, но неуклонно, фигура в р-костюме, которая не могла быть никем, кроме как Шерой.

После трагической, рассчитанной как-в театре, паузы рядом со мной в дверном проеме, тяжело опираясь на Гарри Штайна, появился Том; его лицо было перекошено от боли. Он стоял на одной ноге, вторая была явно сломана.

— Похоже, я все-таки… не смогу давать показательные выступления… в результате… — задыхаясь, сказал он. — Она сказала… «Прости, Том»… я знал, что она собирается броситься на меня… и все равно она меня достала. О проклятие, Чарли, мне так жаль.

Он рухнул на свободный стул.

Раздался настойчивый голос Кокса:

— Какого черта тут происходит? Кто это?

Она должна была находиться на нашей частоте.

— Шера! — заорал я. — Поворачивай свою задницу обратно.

— Не могу, Чарли. — Ее голос был неожиданно громким и очень спокойным. — На полпути вниз по трубе у меня адски заболело в груди.

— Мисс Драммон, — вмешался Кокс, — если вы еще немного приблизитесь к чужакам, я вас уничтожу.

Она рассмеялась — веселый звук, который заморозил мою кровь.

— Чушь собачья, майор. Вы не станете играть лазерным лучом вблизи этих существ. Кроме того, я вам нужна так же сильно, как вам нужен Чарли.

— Что вы имеете в виду?

— Эти существа общаются с помощью танца. Это их эквивалент речи, сложная разновидность языка знаков.

— Вы не можете это знать.

— Я это чувствую. Я это знаю. Черт, как еще можно общаться в безвоздушном пространстве? Майор Кокс, я единственный квалифицированный переводчик, который есть в данную минуту у чело— вечества. А теперь не будете ли вы так любезны заткнуться, чтобы я могла попытаться выучить их язык?

— У меня нет полномочий, чтобы…

Тут я сказал нечто неожиданное даже для себя. Мне следовало умолять Шеру вернуться, заговорить ее или даже рвануться за р-костюмом и притащить ее обратно. Вместо этого я сказал:

— Она права. Заткнитесь, Кокс.

— Но…

— Черт вас побери, не тратьте впустую ее последнюю попытку! Он заткнулся.

Пэнзелла вошел, вкатил Тому обезболивающее, вправил лодыжку прямо здесь, в каюте, но я ничего не замечал. Больше часа я наблюдал за Шерой, изучающей чужаков. Я сам следил за ними, молча, в предельном отчаянии, но даже под страхом смертной казни я не смог бы расшифровать их танец. Я напрягал ум, пытаясь высосать смысл из их сумасшедшей карусели, но тщетно. Лучшее, что я мог сделать, чтобы помочь Шере, — это заснять все происходящее для гипотетических потомков. Несколько раз она тихо вскрикивала, и я страстно желал откликнуться в ответ, но не делал этого.

Потом она использовала свои реактивные двигатели, чтобы ближе подобраться к кружащимся чужакам, и зависла там на долгое время.

Наконец в наушниках прорезался ее голос. Хриплый и невнятный поначалу, как будто бы она говорила во сне.

— Боже, Чарли. Странно. Так странно. Я начинаю понимать.

— Что?

— Каждый раз, когда я улавливаю часть их танца, это… сближает нас. Не телепатия, как мы ее понимаем. Я просто… лучше их узнаю… А может, это и есть настоящая телепатия, трудно сказать. Танцуя то, что они чувствуют, они дают танцу достаточно напряженности, чтобы я поняла. Я понимаю примерно одну их идею из трех. Чем ближе, тем это сильнее.

Тон Кокса был мягким, но непреклонным.

— Что вы поняли, Шера?

— Что Том и Чарли были правы. Они воинственные. По крайней мере в них есть оттенок чего-то вызывающего — убежденность в собственном превосходстве. Их танец — это вызов. И скажите Тому, что, по-моему, они все-таки используют планеты.

— Что?

— Я думаю, что на некоторой стадии своего развития они телесны, привязаны к планете. Затем, достигнув зрелости, они… превращаются в этих светляков, подобно тому, как гусеницы становятся бабочками, — и выходят в космос.

— Зачем? — вопрос со стороны Кокса.

— Чтобы найти планету для размножения. Они хотят Землю.

Молчание продолжалось, вероятно, секунд десять. Затем Кокс заговорил спокойно.

— Задний ход, Шера. Посмотрим, что с ними сделают лазеры.

— Нет! — закричала она так громко, что даже первоклассный динамик дал искажения.

— Шера, как Чарли сказал мне, вы не только невосстановимы, вы со всех практических точек зрения уже исчерпали свои возможности.

— Нет! — на этот раз закричал я.

— Майор, — настойчиво сказала Шера, — это не выход. Поверьте мне, они могут увернуться или выдержать все, чем вы или Земля швырнете в них. Я это знаю.

— Тысяча проклятий, женщина, — сказал Кокс. — Что вы от меня хотите?

Чтобы они выстрелили первыми? Сейчас в пути находятся корабли четырех стран, но они не будут…

— Майор, подождите. Дайте мне время.

Он начал было ругаться, затем прекратил.

— Сколько вам нужно?

Она не ответила прямо.

— Если только эта телепатия работает в обратном направлении… надо попробовать. Я для них не более чужая, чем они для меня. Возможно, даже в меньшей степени — я так понимаю, что они здесь уже бывали. Чарли?

— Да.

— Это шанс.

Я знал. Я понял это, как только увидел ее на своем мониторе в открытом космосе. И я догадался, что ей нужно сейчас, по слабому дрожанию ее голоса.

Это было все, что я имел, и я был только рад, что могу дать ей это.

Чрезвычайно натуральным веселым голосом я сказал ей: «Чтоб тебе ногу сломать, крошка!», и отключил микрофон, чтобы она не услышала мое всхлипывание. И она начала танец.

Первые движения были медленными, незначительными, как упражнение для одного пальца, чтобы установить словарь жестов, которые эти существа смогут понять. «Видите ли вы, — казалось, спрашивала она, — что вот это движение выражает стремление, сильное желание? Видите ли вы, что вот это

— презрительный отказ, вот это — развертывание, открытие планов, а это — постепенный уход энергии. Чувствуете ли вы двойственность в том, как я искажаю этот арабеск, возможно ли таким образом разрешить напряжение?» Похоже, Шера была права в том, что они имели бесконечно больше, чем мы, опыта общения с цивилизациями, в корне отличающимися от их куль— туры, поскольку они были великолепными лингвистами движения. Позднее мне пришло в голову, что, вероятно, они выбрали движение для общения именно из-за его универсальности. Человек танцевал еще до того, как заговорил. Во всяком случае, по мере нарастания танца Шеры их собственный ощутимо замедлял скорость и интенсивность, до тех пор, пока они неподвижно не зависли в космосе, наблюдая за ней.

Вскоре после этого Шера, должно быть, решила, что она достаточно определила свои термины, по крайней мере достаточно хорошо для общения на пиджине — поскольку теперь она начала танцевать всерьез. До этого она использовала только собственные мышцы и перемещающуюся массу своих конечностей. Теперь она добавила реактивные двигатели, по одному и в комбинации, кружась на месте и перемещаясь в пространстве. Ее танец стал настоящим: больше, чем набор движений; нечто, имеющее духовность и значение. Без сомнения, это был «Звездный танец», такой, каким она его гото— вила, каким она всегда хотела его показать. То, что в ее танце нашлось нечто понятное совершенно чужим существам, вовсе не было совпадением: танец Шеры был облеченным в плоть духовным сообщением величайшей артистки нашего времени; его текст был рассчитан и на Бога.

Прожектора камеры высекали серебро из ее р-костюма, золото из двухкислородных баллонов у нее на плечах. Перемещаясь на черном фоне космоса, она ткала сложный рисунок танца — легкое движение, которое, казалось, каким-то образом оставляло за собой эхо. И значение этих небрежных прыжков и кружений становилось ясным, и в горле у меня пересохло, а зубы сжались.

Ее танец говорил не больше и не меньше, как о трагедии быть живым существом, о трагедии быть человеком. Он откровенно и красноречиво рассказывал об отчаянии. Он говорил о жестокой иронии бесконечных устремлений, впряженных в одну упряжку с ограниченными возможностями, о вечной надежде, заключенной в эфемерный жизненный срок, о попытке вырваться из неумолимо предопределенного будущего. Он рассказывал о страхе, о голоде и, самое главное, о непреходящем одиночестве и чужеродности человека в мире. Глазами человека он описывал вселенную: