Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ) - Романов Герман Иванович - Страница 73

— Ах, вот только из-за этих вагонов с вашими чудными мехами я теперь потеряю семьдесят тысяч долларов и доверие уважаемых людей, — огорченным донельзя голосом воскликнул Морроу.

— Что такое, сэр?! — не менее встревоженным голосом откликнулся Фомин, а внутри засмеялся — этот бестия Арчегов все предсказал верно, почти полностью, включая диалоги. Но ошибся в одном, в деньгах — полковник запросил на тридцать тысяч меньше. А потому торг здесь неуместен.

— Просрочка из-за этой задержки. Вагоны уже должны быть давно отправлены во Владивосток, там их очень ждут влиятельные люди…

— Я считаю, что эта проблема решаема, мы сознаем часть своей вины за эту ошибку. И потому не можем допустить ваших затрат. У нас нет валюты, но мы можем возместить золотом или империалами, и даже чуть больше.

— Ваши золотые монеты пользуются популярностью, и потому я признателен вам за помощь и участие. Да, вот еще — мы совершенно случайно нашли в Верхнеудинске девять вагонов с грузами для русской армии. Это из прежних поставок нашей страны. Там есть патроны, три десятка пулеметов, но, главное, очень нужное для ваших героических солдат в трех вагонах. Там три тысячи комплектов нашего зимнего обмундирования: теплые штаны, меховые куртки, перчатки и другие вещи. Завтра вагоны будут здесь.

— Я доставлю на бронепоезде четыре банковских ящика, в каждом более полутора тысяч унций золота, — Фомин назвал так специально: любой американец живо подсчитает, что это составит свыше 120 тысяч долларов. Полковник Морроу не был исключением в этой нации — через секунду он расплылся в довольной улыбке, но тут же стал серьезным.

— В Танхое стоят эшелоны генерала Скипетрова, там до тысячи пехотинцев. Я пока не знаю, признали ли они власть Сибирского правительства, но, если вы хотите, мои парни сопроводят ваш эшелон до Иркутска.

— Не откажусь от вашего любезного предложения, полковник. У меня здесь на станции мало солдат для сопровождения столь ценного груза. Но в Порту Байкал стоит ледокол, и там много вооруженных моряков. Позвольте откланяться, встреча с вами доставила мне наслаждение. Могу я вас попросить об одной услуге?

— Конечно, коммандер.

— Бизнес имеет свои законы, главное из которых — время и качество товара. Здесь перечень того, в чем нуждается наша армия. Не сможете ли вы рассмотреть эту бумагу, может быть, у вас есть возможности, помимо госдепартамента? А в долгу мы не останемся. А завтра я встречусь с вами снова.

— О-о, — только и сказал Морроу, выкатив глаза — счет поставок шел на миллионные суммы. И если он выступит посредником, то процент будет такой, что и подумать страшно…

— Я уверен, этот вопрос можно урегулировать — транспорт на подходе к Владивостоку. Давайте, коммандер, отметим нашу встречу. Коньяк?

На этот раз Фомин не отказался, офицеры чокнулись и выпили душистую крепкую жидкость. Морроу проводил моряка до дверей, четко откозырял на прощание, что было не свойственно американским офицерам.

Через час в вагон Фомина был доставлен почти царский подарок в нынешние тяжелые времена — несколько ящиков французского коньяка и огромные коробки с шоколадом и сигарами, что с трудом держали в крепких руках здоровенные солдаты — подарок для офицеров доблестного русского флота. Николай Георгиевич усмехнулся — полковник умен и не стал вульгарно предлагать русскому офицеру процент от процента в совершенной ими сделке, причитающийся Фомину по общепринятым в бизнесе правилам…

Глазково

— Здравствуйте, Павел Дмитриевич, — Ермаков чуть привстал со стула, но руку для рукопожатия не протянул, на то были и политические, и психологические причины. Хотя чиновник на первый взгляд производил благоприятное впечатление, молод, тридцати нет, глаза умные, вот только моральный облик был того… Как бы помягче сказать…

Контрразведка умела работать, и наблюдение за Яковлевым велось уже давно. В принесенном Арчегову досье указывалось, что губернатор содержит пятерых малолетних воспитанников и спит с мальчиками в одной комнате. И как понимать прикажете — спит или «спит». Первое понятно, но если второе — Яковлев педераст или педофил, может, то и другое вместе взятое. Сексуальные меньшинства Ермаков не жаловал, брезговал. А может, просто оговор? Политика настолько грязное дело, что Ермаков чувствовал к самому себе отвращение. Но, воленс-ноленс, пришлось проявлять притворное радушие.

— Присаживайтесь, рад вас видеть…

— Здравствуйте, Константин Иванович! Вижу, вы в делах? — управляющий губернией сделал вид, что не заметил неискренности Ермакова. Наоборот, улыбнулся ответно и опустился в кресло.

— Мне было удивительно, что вы позавчера удержали от выступления милицию и свой отряд особого назначения. Должен выразить вам признательность. И удивление…

— Благодарствую, ваше превосходительство, — чуть улыбнулся Яковлев, отвечая с каким-то скрытым подтекстом. — Но позвольте мне осведомиться, чем вы так были удивлены, генерал?

— Ротмистр, Павел Дмитриевич, всего лишь ротмистр! И в генералы отнюдь не стремлюсь, так что не повышайте меня в чине. А вы попробуйте догадаться, в чем причина не только моего удивления.

— Даже понятия не имею, Константин Иванович, — Яковлев поблескивал хитрыми глазами через пенсне.

Ермаков все прекрасно понял — вскрывать первым карты эта хитрая бестия не будет. А разговор с таким человеком всегда напоминает драку на иглах — убить не убьет, но неприятно, и опасаться стоит. Правда, на всякого хитреца есть действенный прием — отбросить иголочки в сторону, достать тяжелую дубину и шандарахнуть с размаха, от всей широты души, по хитрой головушке. Чисто русский приемчик…

— Без вашей прямой поддержки все это дело с Политцентром не заварилось бы. Давайте начистоту, — Ермаков многозначительно положил ладонь на толстую папку. — Вы выполняли все установки вашей партии и всячески вредили по мере своих сил и должности белому движению в целом. Всячески вредили, начиная от срыва поставок вплоть до зачисления в отряд особого назначения пленных красноармейцев и других противников белого дела. Конечно, вы можете сказать, что спасали им жизнь, проявили гуманизм, так сказать…

— Вредил по мере сил, — Яковлев задумчиво прожевал эти слова, как бы пробуя их на вкус, и поднял взгляд на ротмистра. — Вы это точно подметили, ваше превосходительство. Я не люблю правительство Колчака и считаю его вредоносным для будущего России. И скрывать от вас этого не буду!

— Но я же не социалист и ваши взгляды отнюдь не разделяю. А о них, как и о вашей деятельности, я сейчас изрядно осведомлен. Как вы думаете, от кого я получил столь подробную на вас информацию? Смею вас заверить, что я им верю, лгать они мне просто не могли! Есть методы…

— Почти все члены Политцентра вами арестованы и дают признательные показания, в том числе на меня. И я понимаю их. Тот же капитан Калашников узнал, что такое ваши методы. Грешен человек, и слаба его плоть…

— А вы не боитесь, что через минуту эти методы могут быть опробованы на вас, причем совершенно законно. Любимый большевиками писатель Алексей Горький когда-то громко заметил, что если враг не сдается, то его уничтожают. А гражданская война сантиментов не терпит…

— Боюсь! — совершенно искренне ответил Яковлев и вытер платочком пот со лба. — Кровь вы проливаете без раздумий, одна ваша децимация чего стоит! Но есть надежда, что не для пыток меня сюда привели, у вас ведь были возможности еще вчера меня арестовать и держать вместе с другими.

— Такая возможность у меня и сейчас есть, но я не стал к ней прибегать. Вы умный человек, а потому не могли не понять, что с приходом Политцентра к власти вся ваша жизнь полетит коту под хвост. Хотите узнать, что вас ждало в этом случае?

— Я буду вам признателен, — Яковлев удивленно посмотрел на ротмистра. Вот только что-то такое было во взгляде непонятное, мутное и отнюдь не банальный страх или любопытство. Так смотрят люди, которые пришли к какой-то все объясняющей мысли.