Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ) - Романов Герман Иванович - Страница 311

— Да нет их у нас, Владимир Ильич, — раздраженно бросил Троцкий, не поддавшись горячечным словам вождя. Но разве докажешь, что иной раз важнее не политические заклинания, а десяток свежих дивизий. — Окончились резервы, все брошено в бой. Наоборот, на юг нужно войска перебрасывать, и срочно, без промедления.

— Белые недобитки зашевелились?! — моментально ощерился вождь мировой революции. — Не думаю, что они сейчас…

— Если бы! — в сердцах бросил Троцкий. — Румыны свои дивизии к Днестру стягивают, транспорты с оружием один за другим из Франции идут! Нападение через три-четыре недели произойдет, как раз когда Юго-Западный фронт чешскую оборону в Карпатах прорывать будет. И тогда произойдет катастрофа, Владимир Ильич. А я не знаю, как ее предотвратить!

— Империалисты поняли, что обречены, вот и стараются втянуть против нас в войну кого только можно!

Ленина буквально затрясло от дикого бешенства. Троцкий его хорошо понимал — сам два дня тому назад пережил подобный шок. Ему казалось, и сейчас он испытывал ту же надежду, что победа рядом, Германия и Венгрия близки, один рывок — и победа!

А тут такой коварный удар по несбывшимся надеждам…

— Нужно что-то делать, Лев Давыдович! — Ленин, позабыв про болезнь, вскочил с кресла и подбежал к председателю РВС, крепко схватив его за локоть — тот незаметно поморщился от неприятного ощущения.

— Сколько у нас дивизий на юге?! Перебрось их все на румынских бояр! Белые вряд ли будут воевать с нами, им сейчас мир намного важнее, брюхо свое набить!

— В Полевом штабе уже рассматривали все возможности. У нас в Одессе одна дивизия, другая в Тирасполе. Можем перебросить из Киева и Николаева еще две дивизии, но они нужны до крайности — в Херсонщине рыскают недобитые банды «григорьевцев». На Екатеринославщине выступил Махно, борьбой с ним заняты две стрелковые и кавалерийская дивизии. Еще три дивизии и бригады ВОХР заняты на Тамбовщине — «антоновщина» там набирает силу, Владимир Ильич. Если мы отведем оттуда части, то весь юг полыхнет кулацкими мятежами.

Троцкий знал, что говорил — почти весь юг, бывшая Новороссия, пылал в жарком огне многочисленных крестьянских восстаний. В прошлом году изменивший атаман Григорьев сорвал наступление на помощь советской Венгрии. А сейчас там десятки «Григорьевых», самый опасный из которых Нестор Махно, что в прошлом году своими подлыми действиями позволил белым прорваться к Харькову. Правда, этот анархист уже осенью ударил в спину Деникина, чем косвенно повлиял на победу над ним, хотя тот уже дошел до Тулы. И тут же откатился обратно…

— У нас нет на юге войск, Владимир Ильич. Нужно снять с венгерского и германского направлений не менее десяти дивизий и перебросить их на Днестр. Это единственный выход…

— Нет!!! Это предательство мировой революции!!!

Отчаянный, дикий визг Ильича оглушил и ошарашил Троцкого, и он отшатнулся. А вождь подбежал к нему с горящими глазами и скрюченными пальцами крепко ухватился за френч, с недюжинной силой встряхнув председателя РВС и наркома по военным делам.

— Я тебе не позволю погубить мировую революцию, иудушка! Выход есть, есть!

Москва

На душе Константина Ивановича царило паскудство, как никогда еще не было. Сплошное амбре стояло, если быть честным перед самим собой. И ничто не помогало, хотя сегодня он отстоял заутреню и сходил на исповедь.

Батюшка в посольской церкви служил тот же — а потому о грехах, связанных с делами государственными, и речи быть не могло. Зато семейные давили душу пудовым камнем. С приездом тещи налаженная жизнь пошла кувырком.

Константина так и подмывало достать плеть и отходить «маменьку» по филейным частям, ибо она за эти два месяца, фигурально выражаясь, выела ему всю печенку. Нет, свет-теща блюла определенную дистанцию, все же молодой зять был военным министром и генерал-адъютантом, а это и грело бабью гордыню. Но определяющим для себя значением здесь женщина считала «молодого», потому действовала исподволь через беременную жену, считая, что любящий ее Арчегов отказать никак не сможет.

Не знала она его — еще как смог, да поговорил резко, указывая «маман» ее место. С того дня и полетело все кувырком — жена дулась, теща скользила по дому бесплотным духом, стараясь не попадаться ему на глаза, а он сутками пропадал на службе. Иной раз приходила в голову мысль устроить теще какую-нибудь автокатастрофу — то был плод бессильной злости и безнадежного отчаяния.

Одни хлопоты начались — кое-как заставил дуру передать буквально все содержимое дарованных чекистами вагонов, включая любимые фикусы, в сиропитательный дом, а оружие и все немалые ценности, «подарок» от любезных «товарищей», в государственную казну.

Вологодский сие дело сразу одобрил, но публиковать в печати о таком щедром даре запретил, заметив, что лучше подождать порочащих слухов. Как в воду глядел старик — шепотки уже в июле пошли, слишком многие депортированные видели злополучные вагоны и пресмыкательство чекистов, которое окончательно выбило из «любимой» тещи остатки здравого смысла. Хоть волком вой!

А эта торжественная встреча, что устроили ему большевики?! Литавры и речи, что были произнесены на перроне, с восхвалением до небес успехов молодой «сибирской демократии» и лично его как военного министра. Он прекрасно понимал подоплеку и нарочитое радушие московских хозяев — стравить белых между собой, вызвать ненависть «южан» к запродавшимся сибирякам, «самостийность» супротив «единой и неделимой». Тем паче сибирское золото связало первым руки, и теперь они лишены возможности продолжить безнадежное дело гражданской войны.

— Я этого добился, — прошептал военный министр и прижался спиной к дубовой спинке скамьи. Константин Иванович действительно был доволен — новой вспышки войны между белыми и красными можно было теперь не опасаться.

Вся разрушающая энергия последних направлена на запад. Конечно, если экспорт революции не удастся, то предстоит новая схватка, к которой белые, получив желанную передышку, смогут лучше подготовиться. Но по-человечески было обидно, когда самым ласкательным словом в устах оппонентов для него было «красная подстилка».

Но что жалиться?!

Сам выбрал этот путь, никто не толкал. И в жертву будет принесено не только имя, сама его жизнь. Такого поворота событий Антанта ему никогда не простит и будет всеми силами стараться «убрать». Как и Вологодского, Пепеляева и других, что отказались принимать навязываемые им правила политической игры. Пристрелят — и точка, просто и надежно!

Хотя, опять же, большевики правы, говоря об межимпериалистических противоречиях. Британцам идея независимой Сибири просто греет сердце, недаром они такие предупредительные. В Сити быстро сообразили, что выбить царские долги из сибиряков — занятие муторное и бесперспективное, потому занять определенное положение в столь богатом регионе — дело очень нужное, особенно если заполучить прибыльные концессии, как в начале века на Витимских золотых приисках.

Именно хищническая политика англичан, совладельцев данных мест золотодобычи, и привела к известному Ленскому расстрелу. Но теперь номер не проходил — Сибирское правительство Вологодского, давая привилегии североамериканцам и японцам, увязывало их предоставление британцам в «общем пакете» со всеми старыми, данными еще при царе Николае, обязательствами. Джентльмены выводы сделали быстро и охотно пошли на соглашение, вот только упертость Франции служила здесь преградой.

Французы, вставшие перед малоприятной перспективой лишиться не только процентов по царским займам, но и всех обязательств по этим долгам, пришли в ярость, ибо нет ничего страшнее для капиталистов, чем удар по их карманам. Вот только возможности у них резко ограничились — «бояр-рюсс» перестали таскаться в Париж на отдых, прежних властителей, великих князей и прочую сволочь новая Россия, что красная, что белая, сама безжалостно вышвырнула на свалку истории. А последняя свой иск еще галлам вчинила, да существенный, намного перекрывающий пресловутые царские займы.