Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ) - Романов Герман Иванович - Страница 181

— Семеном родители назвали! — тихо произнес он, чувствуя, что тонет в ее глазах.

— Сенечка, — ласково прошептала девушка, — так тебя мама в детстве звала, мой милый?

— Да…

Любовь, первая любовь в жизни, как ты прекрасна. Даже видавший виды зрелый мужчина может превратиться в мальчишку и радоваться каждой секунде, каждому вздоху и взгляду.

— Я люблю тебя, Сенечка, — девушка крепко прижалась к его груди. — Люблю с той секунды, когда увидала. Я хочу быть с тобой, жить с тобой, делить с тобой постель. Я хочу, чтобы ты стал моим первым и единственным мужчиной, мужем. Я хочу подарить тебе детей… Трех мальчиков и девочку. Ты согласен, мой любимый?

— Да, — горло перехватило, и Фомин прохрипел это «да». Он тоже этого хотел — счастья, детей, семью, жену — и она пришла к нему, его любовь.

Девушка подняла голову, длинные распущенные волосы посыпались, защекотав, налицо, ее прекрасные лучистые глаза были прикрыты веками, а полные красные губы потянулись к нему. И Семен сам блаженно прикрыл глаза и потянулся к ней навстречу. Поцелуй обжег, блаженство нахлынуло, и тут его больно ткнули пальцами под бок.

* * *

— Федотыч! Ты уж нас не пугай, мы и так думали, что ты концы отдал, чуть кондратий всех не хватил!

Грубый, но знакомый голос рявкнул в ухо, да так, что Фомин вздрогнул. Бесцеремонные руки Путта тормошили и пихали под бока, и сон уходил, чудесное видение растаяло. Он резко вскочил и проснулся. Девушка! Милая! Имя, имя твое? Где тебя искать? Где ты?

Его снова сильно тряхнули, он открыл веки — и буквально онемел. Где лучистые глаза, любовь и нежность? На него взирала встревоженная морда гауптмана Путта — такой сон погубил…

Это было лишь видение, и оно растаяло, ушло в никуда. Ледяное понимание потери окончательно разбудило Фомина.

— Ты не мог меня позже разбудить?! На самую малость, наглая твоя морда! Никакого сострадания!

— Ты, — Путт замялся, — это…

— Что со мной?! — Семен Федотович только сейчас осознал, что сидит совершенно голый. И спросил ошарашенно: — Вы что это глумы надо мной строите? Я вам что — Аполлон Бельведерский али еще кто?

— Ты не прав, ваше высокоблагородие, даже обидно. Запашок от тебя такой был, что жуть продирала. Вот мы тебя и раздели, а Попович одежду твою простирал. Да и сами мы постирались и помылись.

— Когда успели?

— Так вечер уже за окном. Ты это, иди, помойся. Тут озерко рядышком, мы на прииске старом, давно заброшенном. А где и когда, непонятно вовсе. Одно пока ясно — начало лета здесь, цвести кругом все начинает.

— Я все закидал, ничего не забыл?

— Все, — слишком быстро для правды ответил Путт. Фомин хмыкнул.

— А точнее?!

— Все, что притащили, ты это покидал. Оставил то, на чем спали, — сено, бушлаты, одеяло. Примус с чайником, ведро, кружки. И автомат свой ты тоже там оставил.

— Да? А я и не помню. Думал, умру. Уже машинально загружал, ничего не помню.

— Ты в бадью залез и сознание потерял. Мы тебя в дом перенесли и только там обнаружили, что кухни-то нет. Шмайсера вниз спустили, он все и накидал. Ну а ты, Федотыч, молодец — Федюню вообще зеленого оттуда подняли, облевался весь, как паршивый котенок.

— А где он сейчас? В карауле?

— Ага, — безмятежно ответил Путт, — от него только на посту прок, бдит люто, аки цербер. Весь день там, Попович его на полчаса подменил, дал время пообедать.

— Ясно, — Семен Федотович встал и, совсем не стесняясь наготы, подошел к окну, внимательно посмотрел на окрестности. Затем пошел к противоположному окну.

— Мины на подъезде поставил?

— Два «шпринга» на дороге. И растяжки на обочинах.

— На склонах ставил?

— Незачем. Там даже троп не вытоптано. Да и на прииск лишь последний месяц стали ездить, лебедку отремонтировали, да трос новый на нее поставили.

— Зачем?

— Что зачем? — Путт недоуменно вскинул брови.

— Чтобы трупы вниз сбрасывать, лебедка не нужна. Тогда зачем ее поставили? Соображаешь?

— Ах, вот что?! — удивленно протянул Путт.

— Соображаешь! — скупо похвалил гауптмана Фомин. — Что делать будем, камрад?

— С дороги все уберу, против двери ДШК поставлю. Попович?! Тебе понятно?

— Я, я, — из соседней комнаты послышался иронический голос механика.

— Они трупы через пять-семь дней возят, — Фомин пристально глянул на Путта. — И, судя по последним телам, не сегодня завтра новых убиенных привезут. А лебедка им нужна для того, чтоб в шахту минера с ящиком взрывчатки опустить и рвануть.

Попович возник на пороге, вытирая замасленные руки ветошью. Помятая, но чистая танкистская форма ладно сидела на его сухощавом теле. Знаков различия, правда, уже не имелось. Фомин понимающе глянул на Путта:

— Все, теперь без роду мы и племени?

— А ты иначе предлагаешь?

— Да нет! Нормально!

Механик не перебивал, лишь еще раз тщательно протер пальцы и кинул тряпку обратно.

— Оружие все протер и ДШК — тоже. Семь часов тружусь, как проклятый. Ствол только на лафет нужно установить, но тут втроем надо, иначе не поднять дуру тяжелую.

— Ты перекури, пока Федотыч помоется. Затем втроем установим ствол. А, командир?

— Хорошо, — согласился Фомин, неожиданно почувствовавший, как свербит и чешется грязное тело.

— Вот мыло и рушник. — Путт сунул в руки Фомина желтоватый кусок хозяйственного мыла и относительно белое вафельное полотенце. — Ты иди, помойся. А то вечереет, а вода за день хорошо прогрелась. Там ведро стоит.

— Для чего ведро-то?

— В озерке намыливать себя — воду испортить. Маленькое оно совсем, чистое. Мы над лужей мылились, и там же споласкивались. И лишь потом в озерке плавали.

Фомин в костюме Адама до грехопадения пошел к двери, зайдя по пути еще в одну комнатенку. Он хотел лишь заглянуть туда, но увиденное там сразу насторожило, заставив остановился на пороге.

Путт удивленно посмотрел, подошел и, стараясь не зацепить голого Фомина, протиснулся в комнатку.

— Быдло! — презрительно бросил он. — Людей в шахты бросают, а потом горькую пьют.

Путт пнул ногой по груде бутылок, которые дружно покатились по полу. Стекло жалобно зазвенело.

— Ну вот! — он отряхивал плечо. — Они тут чего делали-то? В известке замазался!

Он провел ладонью по стене, близко поднес к глазам:

— Мел, что ли? Слышь, Попович, чего тут на стенах написано?

— А то, что и на заборах! Водку тут жрали да по углам гадили! Выродки!

— Ты не совсем прав, — звенящим от напряжения голосом негромко произнес Фомин. — Посмотри на матрас.

— Свинская подстилка, — гауптман брезгливо скривил губы, — где пьют, там и спят, в хлеву, на грязной, вонючей тряпке.

— Она вся в крови. Тут насиловали, люто, страшно…

— Ты это чего? — растерянно выговорил Попович, глядя на помертвевшее лицо Фомина. Но тот не обратил внимания на вопрос, а тем же медленным тоном продолжил, тщательно выговаривая через силу слова:

— Там я троих видел, молоденькие все, одна совсем маленькая. Тела истерзаны… — он зажмурился. — Я, пока бадью ждал, все внимательно осмотрел, они сверху там лежат. И мы вчера на них ногами стояли, попирали, на лицах, на крови. Стояли все! Понимаете?!

Танкисты в какую-то секунду посерели лицами от осознания случившегося, затем внезапно побледнели. Поповича замутило прямо на глазах, он в бессилии присел на пол. А вот Путт оказался покрепче, хотя покачнулся, но устоял на ногах, вовремя опершись рукой на стену.

— Прости, Господи, нечаянные прегрешения наши, — тихо прошептал он побелевшими губами и перекрестился трясущейся рукой.

— Простит, если мы их обратно в ад направим, откуда они вылезли, — угрюмо, с угрозой в голосе произнес Фомин.

— Отправим, обязательно отправим, — мрачно бросил Путт и добавил другим, смягчившимся тоном: — Иди мойся, Федотыч, надо сейчас в форме быть. А мы с Алешкой ДШК поставим, вдвоем. Сможем?