Искатели приключений - Роббинс Гарольд "Френсис Кейн" - Страница 146

— Как дела, старина? — спросил я.

— Неплохо.

— Никаких неприятностей? Я слышал, в округе появились бандиты.

— Что им может понадобиться от меня? — Мартинес широко развел руки в стороны. — У меня ничего нет. Они меня не тревожат.

— Тебе приходилось встречать их?

— Нет. Здесь только мои друзья, твари Божьи, с которыми я живу. И мы чувствуем себя вполне счастливыми.

Я взглянул на лейтенанта. Лицо его было непроницаемо, но он не хуже моего знал, что если даже старик всего десять минут назад видел в кустах бандитов, он и словом не обмолвится об этом.

— Могу я просить вашего разрешения, сеньор, на то, чтобы мои солдаты поставили во дворе палатку? — вежливо обратился к Мартинесу Хиральдо.

— Конечно, лейтенант.

— Я распоряжусь, чтобы и для меня поставили палатку.

— Нет, лейтенант, — ответил я. — И слышать об этом не хочу. Вы будете жить в доме со мной.

— Вы слишком добры ко мне.

— Пойду за едой, — сказал Котяра, и Мартинес устремился за ним.

После того, как они скрылись за дверью, Хиральдо повернулся ко мне.

— Как вы считаете, сеньор, старику приходилось их видеть?

— Естественно, лейтенант, — ответил я. — А вы не задумывались над тем, как ему удается выжить здесь, — совершенно беззащитному, в полном одиночестве и столь долгое время? Глаза-то у него открыты, а вот рот крепко сжат.

Я проснулся, услышав, как на дереве, что напротив моего окна, привычно, как в детстве, запели птицы. Я лежал, не раскрывая глаз и вновь ощущал себя маленьким пальчиком.

Наконец я размежил веки. Потолок надо мной был желтым и потрескавшимся, хотя я помнил его ослепительно белым. Я мог смотреть на него часами, особенно в жаркие ночи, когда он представлялся мне снегом, сверкающим на горных вершинах. С него струилась вниз прохлада, и, объятый ею, я засыпал.

Я лежал и вслушивался в звуки своего ушедшего детства: шепот босоногих слуг, проходящих мимо двери, доносящийся из кухни пронзительный голос Ла Перлы, поскрипывание тележки, ржание лошадей, негромкое тявканье моего щенка.

И я слышал голосок сестры, слышал, как она льет из кувшина воду в тазик для умывания и что-то негромко напевает. Потом прозвучали легкие шаги матери, а за ними — твердая поступь отца. Вот-вот мама должна была спросить Ла Перлу, как она всегда делала по утрам: «Дакс еще не спустился?»

Я помнил легкое негодование в ее голосе, когда она, узнав, что я еще не вставал с постели, обращалась к отцу: «Негодный мальчишка! Когда-нибудь, когда он женится и заведет собственных детишек, он поймет, как важно начать день пораньше».

За этим следовал негромкий удивленный смешок отца: «Он еще совсем ребенок, а ты уже и женила его и отцом сделала».

Я улыбнулся, согретый воспоминаниями.

Женила и отцом сделала... Как поразилась бы мать, узнай она, какую жизнь ведет ее сын. Интересно, что бы она сказала. Скорее всего, ничего. Ведь не по моей же злой воле все так выходит. Теперь-то я это знаю. Видимо, сызначала жила во мне какая-то слабость, которой не было в моем отце. Вот уж кто действительно умел любить. Это чувствовали все люди, окружавшие его, но только моя мать пользовалась всей полнотой его любви. Других женщин для него не существовало.

Со мной совсем другое дело. Я был жертвой собственных страстей. Одного вида новой женщины, исходящего от нее аромата часто бывало достаточно для того, чтобы она вытеснила из моего сердца свою предшественницу. А мысль о том, что за ней последует другая, только подстегивала мою жадность. Вот и получилось так, что ни разу не пришлось мне испытать чувство той нежной и ласковой любви, в которой жили мои родители. Может, во мне просто не было для нее места?

Любовь к женщине всегда была для меня чувством физическим, не оставляющим места для размышлений, толкавшим к действиям. Я мог быть с женщиной и доставлять удовольствие и ей и себе, изнурять наслаждением нас обоих, но как только экстаз проходил, я вновь оказывался в одиночестве. А значит, и она тоже. Получалось так, будто мы оба знали, что большего я дать ей не в состоянии.

Возможно, это большее и искала во мне Каролина, и не могла найти. Или тот ребенок, которого так хотелось иметь Жизель и которого я не смог ей дать. Даже с теми двумя, кто был так похож на меня в своей жажде физических удовольствий и ничего иного — с Ампаро и Сью-Энн, — даже в отношениях с ними чего-то все же не хватало. Может, потому что мы были совсем уж одинаковы, требуя друг от друга лишь того, что партнер в состоянии дать?

Мы были как бы спутниками в коротком путешествии, когда люди обмениваются любезностями, оказывают друг другу мелкие услуги, но не более — ведь вояж вот-вот закончится. Если судьба сведет нас еще раз, то мы можем и вовсе не узнать друг друга. Ночь прошла, и вновь каждый идет собственной дорогой, зная, что в течение яркого дня он будет искать следующего спутника, который разделил бы с ним ночной кров, избавляя от необходимости просыпаться по утрам в пустой постели.

Внезапно за окном наступила тишина, как будто птицы разом покинули дерево, напуганные кем-то. Я поднялся с постели, бросил взгляд наружу. В дальнем конце двора солдат мочился у забора, другой, стоя на коленях у палатки, разжигал костер.

Позади раздался стук в дверь. Погруженный в собственные мысли, я едва расслышал его. Постучали еще раз, громче.

— Кто там?

— Я.

Я распахнул дверь. На пороге стоял Котяра. При виде меня он проворчал:

— Я поджарил яичницу, с бобами и ветчиной. Я стучал и раньше, но ты не слышал.

— Вспоминал детство, — с улыбкой ответил я. Котяра посмотрел на меня своим мудрым проницательным взглядом.

— Иногда бывает полезно прислушаться к голосам призраков в родном доме.

— Что такое? — я поглядел на него в недоумении.

— Я тоже слушал, что они тебе говорят, — серьезно ответил он.

— И что же ты услышал? Взгляд его стал странным.

— Слишком долго они живут здесь одни, в пустом доме. Они ждут, чтобы ты привел сюда женщину, которая принесет им мир.

Он повернулся и зашагал по коридору прочь. Увидев, как он начал спускаться по лестнице, я закрыл дверь, через которую до меня продолжали доноситься звуки его тяжелых шагов. Усевшись на кровать, я принялся одеваться.

Ну что ж. Может быть. Никогда еще не приводил я в дом женщину, за исключением Ампаро — да и то очень давно и всего один раз. Но я до сих пор не был знаком ни с одной, которая смогла бы полюбить это место так же, как я. Неожиданно в голову мне пришла любопытная мысль, и я выругал себя за то, что не подумал об этом раньше. Одна все-таки была.

Беатрис. Почти в тот же момент, когда я увидел ее, я почувствовал, что мы с ней из одного мира, из одного времени. С другими женщинами такого чувства не возникало.

В конце концов, моя мать, может быть, и права.

6

— Я устраиваю небольшую вечеринку, — сказал президент — Можешь привести с собой кого-нибудь.

— Приглашу Ампаро, — тут же ответил я.

— Нет, Ампаро не пойдет.

Я знал, что о причине лучше не спрашивать. Если он не хотел, чтобы она присутствовала, она не будет присутствовать.

— А ты позови эту Гуайанос, если хочешь, — неожиданно предложил он.

— Я думал...

Но президент не дал мне договорить.

— Я не воюю с детьми. Это с отцом ее я действительно в ссоре.

Я промолчал. Странно. У меня было такое ощущение, будто он действительно хочет, чтобы Беатрис пришла.

— Я слышал, что вы часто видитесь. Или это не так?

— Так.

— Тогда пусть приходит. — В голосе президента прозвучала категоричность приказа.

— Как я выгляжу? — несколько возбужденно спросила Беатрис, когда Котяра завернул машину на территорию дворца.

— Ты будешь там самой очаровательной женщиной.

Машина остановилась, охранник раскрыл дверцу. Я выбрался первым и помог выйти Беатрис. Ее фигура в длинном темном платье была само совершенство.

Я ободряюще улыбнулся ей, когда дворецкий объявил о нашем прибытии, и все же ее рука судорожно стискивала мою, пока мы шли по просторному залу для рисования, где президент решил устроить вечеринку. Гости смолкли и, не отрываясь, глядели на нас. На лицах их было написано удивление по поводу встречи, которую президент оказывал дочери своего злейшего врага.