Большая четверка. Смерть лорда Эджвера. Убийство в Месопотамии - Кристи Агата - Страница 120

Я не пыталась противиться. Я намеренно поддавалась этому чувству. Я говорила себе: «Я миссис Лейднер, я миссис Лейднер. Я лежу здесь в полузабытьи. И вот сейчас начнет открываться дверь».

Я продолжала это твердить, словно гипнотизируя себя.

«Вот уже почти половина второго… как раз время… Дверь открывается… дверь открывается… Я вижу, что входит…»

Я не отрываясь смотрела на дверь. Скоро она начнет открываться. Я должна увидеть, как она открывается. И я должна увидеть человека, который откроет ее.

Сколько же нужно было пережить за эти дни, чтобы вообразить, что загадку можно решить таким образом!

Но я – верила. Что-то вроде озноба прошло у меня по спине, дошло до ног. Они онемели, парализовались.

– Ты впадаешь в транс, – сказала я себе. – И в состоянии транса ты увидишь…

И снова и снова я размеренно твердила себе: «Дверь начинает открываться… дверь открывается…»

Чувство онемения все больше и больше усиливалось.

А потом я увидела, как дверь начала медленно открываться.

Это было страшно.

Никогда я не испытывала ничего более страшного в жизни ни до и ни после.

Меня всю парализовало, холод пронизал с головы до ног. Я не могла пошевелиться. Хоть убей, не могла двинуть ни рукой, ни ногой.

Меня охватил ужас. Я теряла рассудок, онемела от ужаса.

Эта медленно открывающаяся дверь – совершенно бесшумно.

Еще минута, и я увижу…

Медленно… медленно… Все шире и шире…

И вот осторожно входит… Билл Коулман.

И тут у него, должно быть, произошло самое сильное потрясение в жизни.

Я вскочила с кровати и с ужасным воплем заметалась по комнате.

Он встал как вкопанный, его туповатое розовое лицо еще больше порозовело, а рот широко раскрылся от удивления.

– Хэлло-ло-ло! – воскликнул он. – Что происходит, сестра?

Я вернулась к реальности, потерпев крах.

– Боже, мистер Коулман, как вы меня напугали!

– Прошу прощения, – сказал он и ухмыльнулся.

И тут я увидела, что у него в руках крохотный букетик алых лютиков. Это были хорошенькие маленькие цветочки, что сами по себе росли по берегам в окрестностях Телля. Миссис Лейднер любила их.

– В Хассаньехе не достанешь ни цветов, ничего, – сказал он и еще больше покраснел. – Нехорошо, когда нет цветов на могиле. Я решил, что просто нарву букетик и поставлю здесь в эту маленькую штуковину. Она всегда держала в ней цветы на столе. Как бы показывая этим, что она не забыта, а? Я, конечно, немного осел, я знаю, но мне хотелось это… показать.

Я подумала, что с его стороны это очень мило. Он был весь розовый от смущения, как это бывает с англичанами, когда они совершают что-нибудь сентиментальное. Я подумала, что это очень хорошая мысль.

– Ну что ж, очень милая мысль, мистер Коулман, – сказала я.

Я взяла маленький кувшинчик, набрала немного воды, и мы поставили в него цветы.

При этом я, правда, думала больше о мистере Коулмане, чем о миссис Лейднер. Эта идея показывала, что у него есть сердце.

Он меня не стал спрашивать, что заставило меня пронзительно закричать, и я была ему благодарна за это. Я бы по-дурацки себя чувствовала, если бы мне перед ним пришлось оправдываться.

«Впредь придерживайся здравого смысла, тетя, – сказала я себе, расправляя манжеты и разглаживая передник. – Ты не создана для этой медиумной чуши».

До конца дня я занималась упаковкой собственных вещей.

Отец Лавиньи был столь любезен, что выразил сожаление по поводу моего отъезда. Он сказал, что моя жизнерадостность и здравомыслие были подспорьем для всех и очень помогли. Здравый ум! Хорошо, что он не знал о моей идиотской выходке в комнате миссис Лейднер.

– Мы сегодня не видели мистера Пуаро, – заметил он.

Я ответила, что Пуаро сказал, что весь день будет занят рассылкой телеграмм.

– Телеграмм? В Америку? – поднял брови отец Лавиньи.

– Думаю, да. Он сказал: «По всему свету!» – но, по-моему, это скорее преувеличение иностранца. – Тут я довольно сильно покраснела, вспомнив, что ведь и отец Лавиньи – иностранец.

Он, кажется, не оскорбился, только усмехнулся довольно мило и спросил меня, нет ли каких-нибудь новостей о человеке с косоглазием.

Я сказала, что не знаю, ничего не слышала.

Отец Лавиньи спросил меня еще о времени, когда мы с миссис Лейднер заметили мужчину, который стоял на цыпочках и как будто бы заглядывал в окно.

– Представляется, – сказал он задумчиво, – что у этого человека был какой-то особенный интерес к миссис Лейднер. Я с тех пор все интересовался, не мог ли этот человек быть европейцем, который постарался выглядеть жителем Ирака?

Эта мысль была для меня новой, и я принялась ее тщательно обдумывать. Я приняла как само собой разумеющееся, что этот человек был местным, но если подумать, я ведь судила по его одежде и по цвету кожи.

Отец Лавиньи заявил о своем намерении походить вокруг дома и осмотреть место, где миссис Лейднер и я видели того мужчину.

– Кто знает, он мог выронить что-нибудь. В детективных историях всегда так и бывает.

– Наверное, в реальной жизни преступники более осторожны, – сказала я.

Я достала несколько пар носков, которые только что закончила штопать, и выложила на стол в общей комнате мужчинам, когда они вошли, на выбор, а потом, поскольку больше делать было нечего, пошла наверх, на крышу.

Там стояла мисс Джонсон, но она не услышала меня. Я подошла к ней вплотную, и только тогда она меня заметила.

Я поняла, что что-то тут не так. Она стояла посреди крыши и внимательно смотрела прямо перед собой, и на лице ее было самое что ни на есть ужасное выражение. Как будто она увидела что-то, чему никак не могла поверить.

Это меня сильно поразило.

Напомню вам, я видела ее расстроенной на днях вечером, но это было что-то совершенно другое.

– Милая моя, что же такое случилось? – спросила я, подбегая к ней.

Она повернула ко мне голову, но стояла и смотрела на меня, будто меня не видя.

– Что случилось? – не отступала я.

Она сделала странного рода гримасу – как будто попыталась сглотнуть, но горло пересохло.

– Теперь я кое-что поняла, – хрипло сказала она.

– Что поняли? Скажите. На вас лица нет.

Она сделала попытку собраться, но все еще выглядела довольно плохо.

– Я поняла, что кто-то мог зайти снаружи – и никто никогда не сможет догадаться – как, – подавленным голосом сказала она.

Я посмотрела в направлении ее взгляда, но ничего не увидела.

Мистер Рейтер стоял в дверях фотолаборатории, а отец Лавиньи как раз проходил по двору, и больше ничего.

Я обернулась, ничего не понимая, и обнаружила, что ее глаза смотрят на меня с очень странным выражением.

– Правда, – сказала я, – не понимаю, что вы имеете в виду. Вы не объясните?

Но она покачала головой.

– Не сейчас. Потом. Нам следует в этом разобраться. Да, нам следует в этом разобраться!

– Если бы вы только сказали мне…

Но она покачала головой.

– Мне надо сначала обдумать.

И, отстранив меня, она стала спускаться по лестнице.

Я не последовала за ней, так как она, очевидно, не хотела этого. Вместо этого я присела на парапет и попыталась во всем разобраться. Но это ни к чему не привело. Во двор был только один путь – через большую арку. Сразу за ней снаружи я видела водовоза с лошадью и повара-индуса, разговаривающего с ним. Никто не мог пройти мимо них незамеченным.

Я недоуменно покачала головой и спустилась.

Глава 24

Убийство – это привычка

Мы все легли рано спать в тот вечер. Мисс Джонсон появилась к обеду и вела себя более-менее обычно. У нее был, однако, несколько ошеломленный вид, и один или два раза она никак не могла понять, что ей говорили.

Так или иначе, это не был обычный спокойный прием пищи. Вы бы, я полагаю, сказали, что это вполне естественно в доме, где только что проходили похороны. Но я-то знаю, что имею в виду.