Планета отчаянья - Ривендж Алекс - Страница 66

Вид из окна был странным и экзотичным; такой город мог привидеться разве что во сне. Усеченные конусы труб-зданий в лучах заката приобрели розоватый нереальный оттенок и, казалось, висели в воздухе. Между ними клубился пар. Пожалуй, самой привычной деталью выглядели черные черточки перил над плоскими верхушками.

Вид пара убаюкивал и заставлял думать о том, что все это снится. То тут, то там прорывающийся красный свет придавал пейзажу оттенок тревоги. Наверное, сон того, кто придумал этот вид, был кошмарным.

Замершее лицо искусственного человека казалось задумчивым и отрешенным. Можно было подумать, что он не занят своей, пока мало понятной остальным, работой, а просто созерцает. Но вот его рука напряглась, махнула в воздухе — и у самого подножия ближайшего конуса ярким фейерверком взметнулся к красно-фиолетовому небу взрыв.

Звукоизоляция заглушила его, был виден только сноп огня и мерцающие в тишине искры.

Некоторое время все смотрели туда как завороженные. Потом Рипли вздохнула. (Ее голова была настолько тяжелой, что долго смотреть куда-либо у нее уже не оставалось сил).

— Это очень красиво, Бишоп, но чего мы ждем?

Рипли заморгала — не от яркости крутящегося возле подножия конуса огня — для того, чтобы стряхнуть с отяжелевших век сонливость. Это помогало, но ненадолго.

— Этот взрыв должен привлечь внимание со стороны, — отвернулся от окна робот. — Это взрыв тревоги.

— Сколько он будет гореть? — глядя на огонь, спросил Хигс.

— Четыре часа. — Бишоп сделал паузу и принялся докладывать все, что знал по этому поводу и что считал нужным сообщить: — Радиус свечения — тридцать километров, мощность — около сорока килотонн…

Хадсон еще раз бросил взгляд в сторону окна и скривился:

— Ни черта нам это не даст.

— Почему? — посмотрел на него Хигс.

Хадсон вроде бы психовать не собирался; в нем говорил обычный пессимизм.

— Нас никто не заметит.

— Я не верю в это, — возразила Рипли неизвестно кому. Невыносимо хотелось спать.

— А почему мы не можем взорвать планету прямо отсюда? — невпопад поинтересовался Хигс.

Он чувствовал себя не лучше.

— Потому что мы сами взорвемся вместе с ней, — невозмутимо пояснил Бишоп.

«А может, и лучше было бы: взорваться — и все, — снова начал хандрить Хадсон. — Во всяком случае, не придется долго ждать развязки. Раз — и все…» Его понесло:

— Еще четыре недели ждать! Да мы тут все сдохнем! Лучше гробы себе делать…

— Заткнись, — огрызнулся Хигс. Меньше всего ему хотелось разбираться сейчас с чужими истериками.

«С ними всеми что-то происходит, — отметил искусственный человек, — Хотел бы я знать — что…»

— Да, ждать еще целых четыре недели, — незаметно поежилась Рипли. Смотреть, засыпая, в окно было уже невозможно — движение пара и дыма действовало не хуже сильного снотворного. Что-то она хотела сказать… Ага, вот: — Мы должны вызвать с орбитальной станции второй челнок.

Хадсон нервно промычал что-то неразборчивое. Можно было подумать, что у него внезапно разболелся зуб.

— Ну, и как мы его вызовем? — заговорил он голосом, готовым в любой момент сорваться на крик. — У нас передатчик не работает!

«Зачем я кричу? — одернул он себя тут же. — Так нельзя… Хватит!»

— Неважно, как именно, — упрямо мотнула головой Рипли. — Надо будет что-то придумать.

— Ни черта тут не придумаешь! Все равно все — к чертям! — снова не сдержался Хадсон.

Хигс метнул в его сторону раздраженный взгляд.

— Заткнись! Заткнись!!!

— А как обстоят дела с передатчиком, который был в колонии? — поинтересовался Берт.

Рипли поджала губы. Само существование этого человека вызывало у нее нервное содрогание. Что бы он ни говорил, у нее возникало желание броситься на него и задушить на месте.

«Нет, не сейчас… Все равно он не уйдет от расплаты!» — уговаривала она себя, но не могла в это до конца поверить.

Он спокоен — значит, у него есть что-то про запас. Что-то особо мерзкое — на другое он не способен. Но как его замыслы разгадать?

«Ну-ну, смотри, смотри на меня, милая! — мысленно поддразнил Берт Рипли. — Что, учуяла предстоящее веселье? То-то! Главное сейчас — это не застрять тут надолго. А вот потом уже поговорим».

«И все равно, что б ты ни придумал, к стенке ты станешь. Это я говорю!»

И еще один тур безмолвной дуэли взглядов и потаенных мыслей окончился вничью.

— Тот передатчик я проверял, — проговорил Бишоп, возвращая их к настоящему моменту. — Он поврежден. То есть поврежден канал связи. Мы не можем связаться со станцией напрямик, нужно будет кое-что переделать.

«Ну ладно, Берт, мне сейчас не до тебя. Еще посчитаемся!»

Рипли кивнула.

— Тогда кто-то должен пройти через тоннель…

— О, да! — взвыл Хадсон и, прочитав в глазах командира все то же «заткнись», стушевался.

— … починить передатчик, — продолжила Рипли, — и перевести его на ручное управление.

Хадсон хотел прокомментировать ее предложение парочкой выражений покрепче, но снова перехватил предостерегающий взгляд Хигса.

— Очень интересно, — вместо заготовленной фразы выдавил он. Ну и кто же захочет стать покойником? Как хотите, а я не пойду. Можете сразу меня вычеркивать…

— Я пойду, — негромко, но решительно заявил Бишоп, но его слова потонули в возмущенных возгласах: заявление Хадсона вызвало довольно бурную реакцию.

Шум прекратил Хигс, подняв руку.

— Хорошо, мы тебя вычеркиваем, Хадсон.

В его глазах появилось презрение — Хадсон, заметив его, чуть не пожалел о так откровенно сорвавшихся с языка словах. Ну кто его просил так подставляться? Разве легче жить, зная, что тебя презирают?

— Я пойду, — повторил Бишоп.

Хадсон с умилением посмотрел на него.

«Да здравствует тот, кто придумал роботов!»

— Что ты сказал, Бишоп?

Хигс никогда не смотрел на искусственного человека как на возможного подчиненного, которому можно отдавать приказы и посылать на задания, и поэтому был немало удивлен его заявлением. В первую секунду он даже не поверил, что эти слова сказал именно робот.

— Я пойду! — Брови Бишопа застыли в «псевдоудивленном» положении. В другое время его вид мог бы показаться комичным — сейчас же он мог тронуть и более черствые сердца. Спокойствие робота, удивленно-несчастный вид, особые, совершенно человеческие черты лица уставшего человека средних лет, — во всем этом сквозила какая-то неподдельная трагичность.