Наш мир — тюрьма - Ривендж Алекс - Страница 16

— Зачем? — спросил он наконец.

— Не знаю, да и плевать мне на это! Это меня не интересует. Меня вот что интересует: какого черта ты выпустил ее из лазарета?!

Клеменс вздернул брови в несколько показном удивлении:

— Я полагал, что этот вопрос уже выяснен. Хорошо, если вы хотите, я повторю. В морге она была со мной, а необходимость ее прихода туда объясняется…

— Ты думаешь, что можешь водить меня за нос? — Эндрюс злобно ощерился. — Я не про морг тебе говорю, господин доктор! Она минимум еще дважды выходила! Один раз — в столовую, а второй — уж не знаю, куда, но было это сразу же после гибели Мэрфи!

Все это директор выпалил без передышки. Сделав новый вдох, он заговорил уже тоном ниже:

— Только не надо делать мне удивленные невинные глаза. Учти, я знаю все, что творится в этой тюрьме. Все! А если я и не всегда показываю свое знание — то это уж другой вопрос… Господи, этот несчастный случай! Наши идиоты и так заведены, а тут еще эта сука среди них разгуливает… Вот еще горе на мою голову!

Да, он знает все. Клеменс и раньше понимал, что директор не так-то прост, что носимая им личина властного и недалекого хама — лишь маска, соответствующая должности. Хотя надо признать: эта маска пришлась Эндрюсу настолько к лицу, что едва ли она уж вовсе не совпадает с его подлинной сущностью.

— Ну что ж, не буду спорить — она выходила. Хотя оба раза это делалось без моего ведома и даже вопреки моим указаниям. Но не силой ведь мне ее удерживать! И не запирать же ее на замок, верно? В конце-концов, это ваша забота. Я не тюремщик, я — врач.

Упираясь костяшками пальцев в стол, директор приподнялся, нависая над Клеменсом. Теперь они едва не соприкасались лицами.

— Мы оба прекрасно знаем, кто ты такой на самом деле, проговорил Эндрюс негромко, но очень выразительно.

Такого оборота врач не ждал. Он отшатнулся, бледнея.

— Я думаю, мне лучше уйти… Мне этот разговор становится неприятен, и я имею полное право его не поддерживать.

— Ну иди, иди, господин доктор, — насмешливо буркнул директор. — А я пока расскажу твою подлинную историю твоей новой подружке. Просто так, в целях ее образования.

Клеменс, так и не встав окончательно с сиденья, замер в полусогнутой позе.

— Сядь! — приказал Эндрюс.

Врач снова опустился на стул. Эндрюс пододвинул ему стакан с кофейным напитком. Жест примирения? Или, наоборот, попытка окончательно закрепить свою власть?

Нет, скорее, это все-таки действительно примирение. Директор и сам чувствует, что перегнул палку, но открыто признаться в этом — выше его сил.

Клеменс огляделся вокруг — и будто впервые увидел директорский кабинет.

«Кабинетом» это помещение можно было назвать лишь с натяжкой: тесная, полупроходная комната, совмещавшая функции рабочего места и спальни; все пространство загромождено стеллажами с документацией. Директор Эндрюс был одет в такую же тюремную робу с меховой оторочкой, что и его заместитель (да и сам Клеменс), сквозь расстегнутый ворот виднелась застиранная нательная рубашка. И — тот же эрзац-кофе в стакане мутного стекла.

Да, они все здесь в равной степени заложники обстоятельств. От директора до последнего из заключенных.

— Итак, — Эндрюс придвинулся к врачу вплотную, и его маленькие колючие глазки вдруг стали внимательными, — есть ли что-нибудь, что я должен знать, но не знаю?

Свалка была огромна, она потрясала своими размерами даже больше, чем морг или столовая. Не зал, а целая пещера, вырубленная в скальной породе. В сущности, даже пятитысячная колония не нуждалась в такой свалке. И действительно, помещение сперва замышлялось как еще один цех (тогда как раз подумывали о расширении производства). Но грянуло сокращение тюрьмы, и новый цех стал не нужен: едва хватало сил справляться с тем, что уже было. И теперь все это обширное пространство было завалено грудами всякого хлама; неровные, идущие грядами с одного края свалки на другой, они напоминали волны. Местами из этих груд, словно купальщики, зашедшие в море по плечи, высились железные скелеты-остовы станков, которые так и не собрались демонтировать.

Рипли ожидала чего-то вроде этого, так что она не пала духом. Конечно, обшарить все эти кучи (иные из них вдвое-втрое превышали человеческий рост) было невозможно, однако этого и не требовалось. Разумеется, тот «хлам», о котором говорил Клеменс, должен находиться где-то совсем рядом со входом, ведь не потащили же его вглубь свалки. Вдобавок надо искать там, где слежавшаяся, запыленная поверхность «волны» будет нарушена свежим мусором.

И все же она едва не прошла мимо андроида. Он был засыпан весь, целиком. Только рука, оцепеневшая в последнем движении, торчала вверх сквозь мусор.

Рипли пришлось приложить некоторое усилие, чтобы заставить себя взяться за эту руку. Странно — ей куда проще было коснуться тела погибшей девочки. Но там, по крайней мере, все было ясно: мертвое есть мертвое. А здесь… Мертвое, которое еще можно заставить говорить, двигаться, но живым оно при этом не станет. Впрочем, сейчас не до абстрактных рассуждений.

Зажмурившись, она крепко сжала запястье Бишопа и рванула изо всех сил.

Робот смотрел на нее остановившимся левым глазом. Веки правого были смежены; но слева век вообще не осталось, и фотоэлемент зрачка оранжево поблескивал.

Без особого труда Рипли взвалила Бишопа себе на плечо. То, что от него осталось, имело менее половины человеческого веса. Однако уже через десяток-другой шагов эта ноша согнула спину Рипли ощутимым грузом — не столько из-за тяжести, как из-за неудобства.

Она упрямо брела, на каждом шагу по колено увязая в мусоре, как в зыбучем песке. Лежащий на спине андроид придавливал ее к земле. Рипли могла смотреть только вниз и перед собой — поэтому она не сразу поняла, когда в поле ее зрения попали чьи-то ноги. Ноги человека, стоящего у нее на дороге.

Рипли уже было сделала шаг в обход возникшего препятствия, но тут еще кто-то выдвинулся сбоку, преграждая ее движение. И только тогда она подняла глаза.

Путь ей заступили четверо. Они стояли цепью поперек коридора, явно не собираясь уступать дорогу и молча уставившись на Рипли. В слабом свете был различим лихорадочный блеск в глазах ближайшего из них, пальцы его судорожно сжимались и разжимались…