Одиночество-12 - Ревазов Арсен - Страница 104

– Зачем Вы пошли на Москву?

Я обращался к нему на «Вы», но это было не обязательно, потому что речь, как таковая, не звучала. Да и французского я не знал. Мы обменивались мысленными импульсами, которые я отлично понимал и конвертировал их во фразы лишь для того, чтобы запомнить.

– Идти на Петербург было не интересно.

– ?

– Конечно, я бы разбил Александра Павловича, отнял бы Прибалтику и заключил бы новый мир. Ну и что? Где поэзия? Мне нужна была Индия. А затем Китай. Я должен был стать Александром Македонским. Петербург – один из европейских городов. Я брал их десятками. Мне надоело. Азия – это что-то совсем другое. Великое. Я это понял еще в Египте. А Москва? – Москва – начало Азии. И лучший опорный центр для ее последующего захвата.

Я не знал, что о чем еще спросить у Наполеона. Но церемониал, который я хорошо чувствовал, требовал продолжить беседу.

– Воевать – легко?

– Легко? Воевать?? Война – это переходы (20 часов на марше без отдыха), грязь (опять конь подскользнулся и вывихнул ногу), жизнь в палатках (насморк – всегда), снабжение (интенданты – воры – ненавижу!), еще переходы (boots boots boots boots movin' up'n down again), усталость (солдаты и лошади истощены, Ваше Величество!), разорванные коммуникации (пять дней нет почты из Парижа), болезни (чумные бараки переполнены), жара (а не раздеться!), еще переходы (куда, куда мы все идем?!), отставшие обозы (расстрелять дезертиров!), нехватка боеприпасов (кто их считал?!), бардак (где корпус Нея! почему Жером отстал?!), холод (брр…), тяжелый запах немытых тел (двенадцатый день без горячей воды и чистой одежды). И иногда сражения.

– И все?

– Нет, конечно. Еще это, глупость, жестокость, восторг победы… Но восторги – редки. Чаще – озабоченность.

– Вы ненавидели своих врагов?

– Я в них влюблялся. Полюбив, я овладевал их образом мыслей. Ведь гораздо проще понять то, что любишь. А потом я их побеждал, потому что гораздо проще победить то, что понимаешь. Я влюблялся в Александра и бил его несколько раз. А вот полюбить русский народ я не смог. Да и как его любить? Забитые, суеверные, совершенно неграмотные крестьяне…

– А что нужно делать, чтобы победить?

– Подключиться к победе. Включить себя в нее. Пропитаться ее запахом. Растворить себя в ней до того, как она настанет. Но не дай Бог ее вообразить.

– Вообразить?

– Да. Вообразить, представлять, предвкушать. Не дай Бог. Нельзя.

На самом интересном месте Наполеон исчез. Я решил, что мне пора выбираться из параллельного мира. Но не тут было.

– Как ты там сынок?

– Папа?

Я даже в трипе обомлел. Ничего не знаю про Эдиповы комплексы. Наверно, они – не у всех. После смерти отец много раз снился мне. Он так легко и ласково поглаживал меня по голове, что я, просыпась, презирал Фрейда. Вот и сейчас мне показалось, что он провел рукой по голове. Сзади. Еле заметное прикосновение. Мой большой и очень добрый отец. Мудрый и грустный.

– Мы гордимся тобой. Ты не представляешь себе, какая судьба тебе выпала. Думай о числе.

– Что? Папа, я не понял?! Какая судьба?

О числе? Понятно, о числе. Но что же вы все исчезаете?!

Вы исчезаете, а я – что? Воскресаю? Я подумал самым краешком мозга, что воскресение из мертвых будет чем-то напоминать вот это мое пробуждение. Постепенное обретение нового сознания. Постепенное обретение нового тела. А действительно, что мы будем чувствовать, когда начнем воскресать? Если вообще начнем… Фома Аквинский писал, что воскреснет лишь то, что необходимо для действенности естества. Что это значит? Что у нас будут не все органы, а только необходимые?! Так ведь это – кому что необходимо… Если Фома прав, то такие монстры могут получиться, что Босх в гробу перевернется. И, кстати, откажется воскресать. Если его, конечно, спросят.

«Чаю воскресения из мертвых и жизни будущего века»… Судя по тому, что происходит со мной, воскресение это не только результат, но и процесс. Обретение самого себя в новой реальности.

Стоп! В новой? Нет-нет. Как раз наоборот. Бесплотность параллельного мира исчезала. Вместо нее приходило ощущение собственного тела. И это тело лежало на чем-то очень жестком и холодном. Пошевелив языком, я убедился, что Звездочка со мной. Я открыл глаза. Меня окружала полная темнота, и на мгновение я даже испугался – не ослепили ли меня, но затем взял себя в руки и успокоился.

Я решил полежать немного, чтобы полностью прийти в себя. Поверил, работает ли память. Вспомнил, как меня зовут, какой у меня e-mail и какая девичья фамилия моей матери. Постепенно мне становилось скучно. Я начал шевелить руками и ногами. Затем ощупал себя. Одет я был в какую-то странную штуку. Не то греческий хитон. Но очень длинный. Не то арабская галабия. Но с рукавами и с капюшоном. Лежал я на каменной хорошо отполированной лавке. В полной тишине. В полной невероятной совершенно загробной тишине.

Решив, что пора подниматься, я свесил ноги, но до пола не достал. Хм… А если подо мной метров пять воздуха? А если пятьдесят? Мне пришла в голову светлая мысль и я плюнул. Судя по звуку пол был рядом.

Я аккуратно сполз на животе с постамента и, наконец, коснулся пола. Пяти метров не было, но метр с лишним – определенно был. Я осторожно пошел в сторону, выставив руки перед собой, и довольно быстро наткнулся на стену. Пройдя вдоль стены я нащупал нишу. Пошарив в нише, я обнаружил коробок спичек. Обрадовавшись, что нашелся вполне материальный предмет, я прищурился и зажег спичку.

В нише, освещенной светом спички я обнаружил маслянный светильник и огромный медный ковш, наполненный водой. Я зажег светильник, бросил спичку, которая чуть не обожгла мне пальцы и понюхал воду. Вроде, вода как вода. Я прошелся со светильником вдоль стены и убедился в том, что замурован в каменном склепе размерами три на три метра. Посреди склепа стоял высокий каменный стол, больше всего напоминавший прозекторский, на котором, собственно, я и вернулся в наш мир.

Так вот, значит, как хаты хоронят своих героев. А что? Очень стильная гробница. Египетский минимализм. Еще бы немного узоров на стенах… Мои братья решили сделать вид, что я заживо замурован… И воды оставили. Ну-ну. Знаю я хатские приколы!

Нет, ребята. Напугать меня такой ерундой у вас не выйдет. Сейчас я немного поору, а затем стена откроется и появится ФФ. Я решил, что буду не орать, а наоборот, говорить четко и внятно, чтоб все все поняли.

– Дорогие братья! (Пауза.) И сестры! (Я вспомнил первое и последние обращение Сталина к народу без «товарищей» в июле сорок первого). Ваша судьба – в ваших руках. И мозгах. Вы прочли файл hats.doc! Вы понимаете, что если наши условия не будут выполнены, этот файл станет доступен для самой широкой общественности. И знайте, братья и сестры, что Самая Великая Тайна, таящая смертельную угрозу Братству не вошла в файл. Мы не хотели оскорбить вас, братьев, не имеющих достаточную форму посвящения, лишним знанием. И не приговорить таким образом к ранней смерти в обоих мирах с предшествующей деменцией.

Я выдержал паузу, чтобы слушатели успели проникнуться нашим благородством.

– Для того, чтобы спасти Братство, вам необходимо выполнить два условия: первое: немедленная свобода для всех нас, включая Дину и второе: прямые переговоры без посредников с Джессер Джессеру. Условия простые. Понятные. Легко выполнимые. Поэтому не делайте глупостей! Не тяните время! Часы тикают. (Пауза. Понижение тона). И я сам не знаю, с какой скоростью.

Я некоторое время раздумывал над собственной речью. Кажется, получилось неплохо. Не успел я залезть обратно на постамент, и устроиться на нем поудобнее, как одна из стен отъехала в сторону. На пороге стоял ФФ, одетый в тот же светлый длинный хитон, что и я. Только без капюшона. Его серые глаза в полутьме как-то странно фосфорецировали…

– Брат Иосиф! Следуйте за мной.

– Босиком? Принесите сначала обувь! У вас каменные полы. Не хочу простужаться.