Птичка тари - Ренделл Рут - Страница 47

У нее не заняло много времени связать испачканные краской тряпки в маленьком замке с исчезновением Бруно. Во время утреннего визита она не нашла в этом ничего необычного — просто тряпки, брошенные в кучу, несколько большую, чем всегда, и загромождавшую полкомнаты. Нет, пожалуй, тряпок гораздо больше, чем всегда. Старые юбки Ив, разорванные на полосы, простыня, которая покрывала ее кровать, пока в дырку не стал проваливаться палец, рваное полотенце.

Была еще одна странная вещь в этих измазанных краской тряпках, которая не особенно привлекла ее внимание в то время, но запала в память: цвет краски. На конце одной виднелась полоса зеленой краски из ягод крушины, а другой, похоже, растирали берлинскую лазурь, но большей частью тряпки были испещрены красновато-коричневыми пятнами — и были не просто в пятнах, а пропитались этой краской.

Лиза попыталась решить, что это за краска. Не кармазин, не алый лак или вермильон, краска была недостаточно яркой для этого. Слишком темная для розового ализарина и недостаточно темная и тусклая для коричневого «ван-дейка». Светлая сиена? Жженая сиена? Возможна и та, и другая, но непонятно было, зачем Бруно понадобилось столько краски.

Означали ли беспорядок здесь и прислоненные к стене полотна, что он вернется? Лиза поискала его одежду в гардеробе Ив, кожаный пиджак, клетчатые рубашки, свитер с непонятно как отпечатанной надписью «Калифорнийский университет, Беркли». Все исчезло. Иногда он оставлял свои золотые серьги на туалетном столике Ив, но они тоже пропали с ним вместе. Ей пришла в голову ужасная мысль, что, уехав, он все же мог наябедничать на Ив Тобайасам или властям, ответственным за образование. И из состояния эйфории Лиза вновь погрузилась в глубины отчаяния.

Она должна спросить.

— Он не станет никому ничего рассказывать, — ответила Ив. — Поверь мне. Я обещаю.

Пришло письмо, адресованное Бруно, и Ив вскрыла конверт. Он просил ее делать это, объяснила она. Внутри конверта оказалась записка от агента по продаже недвижимости, который писал, что он позвонил бы, но выяснилось, что мистер Драммонд и миссис Бек не внесены в телефонную книгу. Заинтересован ли еще мистер Драммонд в «Хвойнике»? Название, непонятно почему, очень рассмешило Ив.

Ив написала письмо агенту по недвижимости, но Лиза не поняла его содержания. Они пошли вместе отправить его по проселочной дороге к шоссе, где был маленький старый почтовый ящик с буквами «КВ» на нем: Королева Виктория, это означало, что ящик простоял там сотню лет.

Стоял июль месяц, и Лизе было одиннадцать с половиной лет. Хорошая погода продолжалась недолго, пошли дожди, и похолодало, Ив с Лизой сидели дома, занимаясь гораздо больше, чем в предыдущие месяцы. Теперь Лиза могла написать сочинение на французском и прочитать наизусть «Оду греческой вазе» Китса.

Из-за того, что было так сыро, Тобайасы не приезжали, как обещали, и в августе Джонатан Тобайас приехал один. Лиза заметила, что в волосах у него появилась седина. Может, из-за того, что с ним не было Виктории, он проводил больше времени в их доме, чем делал это в последние годы. Лиза не могла не слышать кое-что из того, о чем они говорили, так как Джонатан, похоже, думал, что когда человек читает, он глух ко всему вокруг.

Виктория, сказал он, уехала в Грецию с друзьями. Греция представлялась Лизе местом, где полно храмов из серого камня с колоннами и мраморными статуями и где боги живут в реках и на деревьях. Но вразрез с ее представлениями она услышала, что Виктория с друзьями нашли там пляжи, чтобы загорать на солнце, и большие гостиницы, удобные для жилья, именно это, как сказал Джонатан, они предпочли Шроуву или Алзуотеру.

Иногда, заметив, что Лиза оторвала взгляд от книги, Джонатан наклонялся ближе к Ив и начинал говорить шепотом: «шу-шу-шу», — точно так же, как, по ее воспоминаниям, бормотала Хетер. И Ив кивала, и выражала сочувствие, и что-то шептала в ответ. Лизу волновало, что Джонатан, кажется, считал, будто отсутствие Бруно только временное, и делало его отъезд как бы не столь определенным фактом.

— Я не могу не завидовать, Ив, — сказал как-то Джонатан солнечным днем.

Лето вернулось, и они все пили чай в саду, под вишней. Черешни созрели, став желтыми и красными, и на фасоли Ив появились ярко-красные цветы. Цветы кабачков имели форму желтых лилий, и на крыжовнике висели темно-красные бусины, но малиновая кожица бусин была покрыта волосками.

— Мне? — переспросила Ив. — Завидуешь мне?

— У тебя есть человек, с которым ты можешь быть счастлива. У вас хорошие отношения.

Лиза хотела, чтобы Ив отрицала это или даже попросила его не говорить об «отношениях». Она этого не сделала. Она искоса бросила на Джонатана таинственный взгляд из-под полуопущенных ресниц.

— Я не хочу, чтобы ты завидовал мне, — сказала она. — Я предпочла бы, чтобы ты ревновал.

Наступило молчание. Наконец Джонатан спросил:

— К нему?

— Почему бы нет? Как ты думаешь, что я чувствовала к Виктории?

Затем Ив встала и отнесла чайные приборы в дом. Вместо того чтобы последовать за ней, Джонатан остался сидеть на траве, выражение лица у него было мрачным. Он вытянул из травы маргаритку и обрывал лепестки. Лиза подумала, что он постарел. Лицо утратило былую свежесть, и на лбу появились морщины. Его глаза когда-то сверкали пронизывающей синевой, но цвет их потускнел, как синяя фарфоровая ваза с грязной водой.

Лиза ожидала, что он поужинает с ними, а возможно, и переночует. Займет, возможно, место Бруно в постели рядом с Ив. Но он не остался даже разделить с ними вечернюю трапезу и ушел около семи. На следующий день Ив показалась Лизе особенно довольной и счастливой, и Лиза связала это с появлением Джонатана у их двери в девять утра, он зашел попрощаться перед возвращением в Лондон.

Шон сказал:

— Ты рассказываешь о том, что случилось пять лет назад, верно?

Лиза кивнула. Они лежали теперь в постели, тесно прижавшись для тепла друг к другу под двумя стегаными одеялами. Шон купил второе одеяло, увидев его на подходившей к концу распродаже. В фургоне по ночам стоял пронизывающий холод, но если они оставляли включенным обогреватель, утром на стенах образовывались капельки и струйки воды и подушки становились влажными. Лиза, голова которой покоилась на плече Шона, чьи руки крепко обнимали ее, думала о теплых сухих неделях, о своей спальне с широко открытыми по ночам окнами, уроках, уроках, уроках каждый день в саду и об Ив, которая говорила:

— Видишь, если бы ты ходила в так называемую приличную школу, у тебя сейчас были бы каникулы, ты ничему не училась бы, а просто бегала бы на воле.

— Это было, наверно, во время бури? Или, как говорили, урагана? Я помню, потому что мне тогда только что исполнилось шестнадцать, я получил свою первую работу и должен был вставать в пять утра. Я был дома в кухне, готовил себе чай, и дуб, который рос у двери, вырвало с корнем, и он проломил крышу. Это была всего лишь пристройка с односкатной крышей, наша кухня, и крыша раскололась, как яичная скорлупа. К счастью, я быстро отскочил, сообразив. Это был, должно быть, сентябрь.

— Это был октябрь. Октябрь, пятнадцатое число.

— Какая память! Думаю, у вас в Шроуве повалило много деревьев. Поэтому ты запомнила, верно? День Урагана, последний день, которому она дала имя.

— Ты не должен торопить меня, Шон. Я скоро подойду к этому. Ураган наделал много бед в Шроуве, мы оказались в одном из самых пострадавших мест, и ты поймешь, почему я помню это, точную дату и все остальное. Но сначала произошло нечто другое.

Надворные постройки в Шроув-хаусе использовали редко. Когда-то там были конюшни и был каретный сарай. Конюшни были построены в том же архитектурном стиле, как дом, из маленьких красных кирпичей с белой облицовкой, фронтон центрального здания и над ним башня с часами, циферблат которых был синим, а часовые стрелки позолочены. Флюгер на башне был в виде бегущей лисицы с вытянутым пушистым хвостом.