Птичка тари - Ренделл Рут - Страница 37

— Это последний поезд на веки вечные, — сказал мужчина. — Последний, черт его дери!

Вынырнув из туннеля, паровоз снова загудел, некоторые встретили этот звук восторженными возгласами. Лиза не поверила своим глазам, когда четверо на другой стороне насыпи, державшие транспарант, и трое других с плакатами начали спускаться вниз с насыпи, направляясь на железнодорожное полотно. Семеро, четверо мужчин и три женщины, расположились прямо на рельсах; преградив путь приближающемуся поезду, они подняли повыше транспарант и плакаты. В отдалении уже показался поезд, он приближался к ним.

Что, если он не остановится? Что, если он наедет прямо на них, раздавит людей, как это было в телевизионном фильме о Диком Западе, который видела Лиза? Она крепко держала край транспаранта, вцепившись в материю с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Посмотри на них, — схватив ее за руку, воскликнула женщина, — Великолепная семерка!

Увидев приближающийся поезд, толпа запела. Они пели «Мы победим». Лиза никогда не слышала этой песни, но мотив был простой, она быстро уловила его и тоже начала подпевать.

Мы победим, мы победим, Верим: победа ждет! Наши сердца верой полны, Что победит народ!

Машинист увидел их еще издали. Было слышно, как он включил тормоза, послышался долгий низкий звук, напоминавший собачий вой. Поезд замедлил ход и остановился в доброй сотне ярдов от того места, где Великолепная семерка держала высоко поднятый транспарант и плакаты. Толпа запела «Иерусалим», машинист и другой человек в такой же форме сошли с поезда и пошли по путям на переговоры с манифестантами. Все двери и окна поезда распахнулись, и пассажиры высунули головы. Потом они тоже повыскакивали из вагонов и рассыпались вдоль линии.

Все это больше прежнего напоминало фильм о Диком Западе, когда появляются индейцы или банда грабителей из Додж-Сити. Лиза и ее товарищи, державшие транспарант, придвинулись поближе к полотну, чтобы принять участие в спорах, было много крика, угроз, а одного мужчину пришлось удерживать от драки с машинистом. В любом случае зачинщиком был не он. Лиза решила, что думать так — крайне несправедливо. Но она получала удовольствие от каждой минуты своего пребывания, так сильно она не радовалась жизни с самого приезда Бруно. Можно даже было сказать, как это поняла Лиза потом, что с тех пор, как приехал Бруно, она вообще ничему не радовалась.

Лиза оставалась с манифестантами и после обеда, почти до вечера. Они поделились с ней сэндвичами и сухарями из своих запасов, все они верили, что она здешняя, из деревни, ее родители находятся где-то там, у станции, а она отбилась от них. Железнодорожники продолжали сопротивляться. Великолепная семерка стояла насмерть. Через некоторое время прибыли какие-то чиновники Британской железной дороги, послышались разговоры о том, что вызовут полицию, манифестанты, стоявшие на насыпи, уселись на траву, двое заснули. Лиза прислушивалась к спору о ядерной энергии, разрушении окружающей среды и преданных идеалах. Она впитывала все слова, складывала их в своей памяти, не понимая того, о чем говорилось, пока наконец ей не сделалось скучно, тогда она побрела прочь.

Она шла босиком, ее туфли, в которые она засунула носки, были привязаны к ее поясу. По положению солнца и нагретости воздуха Лиза вычислила, что должно быть по меньшей мере часа четыре. Она села на траву, чтобы надеть носки. Завязывая шнурки на туфлях, она услышала, что поезд тронулся, и обернулась, чтобы проводить его взглядом.

Манифестантов, должно быть, уговорами или угрозами заставили покинуть пути. Поезд, постепенно набирая скорость, прошел между рядами потерпевших поражение манифестантов и подошел к станции. Лиза увидела, как он снова двинулся и, наконец, исчез за поворотом, проглоченный холмами, — последний поезд, прошедший по долине.

Лиза вернулась домой через сад Шроува, пересекла аккуратную лужайку, подстриженную в то утро мистером Фростом. Мать сидела на ограде перед коттеджем и ела яблоко. Оранжевая машина исчезла.

— Где ты была? Ты не пришла домой к обеду, и я заволновалась.

Солгать было проще и безопаснее.

— Я взяла обед с собой. Сделала сэндвичи. Правду мать не узнала бы, ведь все это время она провела в постели с Бруно. Где он, между прочим?

Не успела она спросить, как мать сказала:

— Бруно уехал в Чешир побыть с матерью. Его мать очень больна.

Ничто не могло быть приятнее, желаннее, ничто не могло бы доставить ей большую радость, разве что сообщение о том, что он не вернется.

— Он, вероятно, уехал надолго, — сказала мать. Она увела Лизу в дом, и когда они оказались в гостиной, закрыв за собой дверь, мать обняла ее и сказала:

— Извини, Лиза. Я забросила тебя, последнее время я не была тебе хорошей матерью. Не могу объяснить причины, но когда-нибудь ты поймешь. Обещаю, что теперь, когда мы снова вдвоем, все пойдет по-старому. Простишь ты меня?

Никогда еще мать не просила у нее прощения. В этом не было нужды, пока не приехал Бруно. Теперь, когда Бруно уехал, Лиза простила бы ей что угодно.

Это был День последнего поезда.

Шон угрюмо спросил:

— А по-другому он когда-нибудь обижал тебя, этот Бруно?

— Не бил ли он меня, это ты имеешь в виду? Шон сказал, нет, не это, и объяснил, что он имел в виду.

— Никогда не слышала о таком, — ответила Лиза. — Неужели мужчины действительно делают это?

— Некоторые делают.

— Так он не делал. Я сказала тебе, что он ненавидел меня. Он хотел быть наедине с Ив, а я путалась под ногами. Так было не всегда. Поначалу он относился ко мне с симпатией, написал мой портрет, тот, о котором я тебе рассказывала. Он постоянно писал портреты Ив, а потом сказал, что напишет мой портрет. Я села на стул в маленьком замке, и он написал мой портрет. Он был тогда очень добрым. Я должна была долго сидеть не шевелясь, и потом он купил мне клюквенный сок, который я до этого не пробовала, и бисквиты с глазурью, которые Ив не разрешала мне есть. Он покупал мне массу всякой всячины, когда они ездили за покупками. Оглядываясь назад, я думаю, что он просто пытался снискать расположение Ив.

— Что сделать?

— Втереться в доверие. Сделать так, чтобы он больше ей нравился. Но потом Бруно, должно быть, понял, что делать это не обязательно, он и так достаточно нравился ей. И он изменился. Когда он заболел и понял, что ему не удастся убедить Ив отослать меня даже в обычную школу, вот тогда он изменился. Не могу передать тебе, какое облегчение я почувствовала, когда узнала, что он уехал, я была так счастлива.

Шон выключил телевизор. Для него это была жертва, Лиза оценила жертву и закрыла книгу. Он обнял ее.

— Кто была та женщина, о которой ты говорила, та, которая рассказывала истории своему мужу?

«Запомнил», — подумала Лиза. Ей это было приятно.

— Шехерезада. Она была восточной женщиной, арабкой, наверное. Ее муж был царем, который обычно женился на женщинах, а утром, после первой брачной ночи, казнил их. Он отрубал им головы.

— Зачем?

— Не знаю, не помню. Шехерезада решила, что не допустит, чтобы ей отрубили голову. В их первую брачную ночь она начала рассказывать ему историю, очень длинную историю, которую не успела окончить к утру, но он так страстно хотел узнать, чем нее все закончится, что пообещал сохранить ей жизнь до утра следующей ночи, чтобы услышать конец. Но история не закончилась, или она начала следующую, и так это продолжалось, пока он не привык к ее историям и не мог убить ее, а в конце он полюбил ее, и они жили долго и счастливо.

— Ну а как же другие — те несчастные, которых он убил?

— Им не повезло. Но не думаю, что это волновало Шехерезаду. Почему ты спросил о Шехерезаде?

— Не знаю. Хотел, чтобы ты рассказала мне что-нибудь еще о прошлом. Ты прекратила мне рассказывать.

— Счастье еще, что я осталась жива, правда? — Лиза рассмеялась, но Шон не улыбнулся. — А после отъезда Бруно случилось вот что: приехали мистер и миссис Тобайас. Впервые после почти года отлучки. Мистер Тобайас сказал, что хотел бы познакомиться с Бруно, и Ив пришлось рассказать ему, куда уехал Бруно. В таком случае хорошо увидеть хотя бы его картины, сказал мистер Тобайас, тогда Ив повела его и миссис Тобайас в маленький замок, и первое, что они там увидели, был мой портрет.