Ведьмаки и колдовки - Демина Карина - Страница 107

— Ладный, — согласился Гавел.

Аврелий же Яковлевич только фыркнул:

— Не умеешь врать — рот не разевай. Смешным он тебе кажется… а хоть бы и так, смех — не слезы… понял?

— Понял.

— Ты не умеешь жить, Гавел. Учись. Пока еще не поздно.

— А если не научусь?

Не то чтобы перспектива эта Гавела пугала. Жил он как-то без радости и дальше проживет.

— Если не научишься? Что ж, сам подумай, на что способный человек бездушный, зато силой переполненный? Таким на Серых землях место, а не в Познаньске. Так что, Гавел, учись… всему учись.

Он и пытался.

И похоже, что получалось.

Во всяком случае, глядя на округлое загорелое лицо, Гавел испытывал весьма себе серьезное огорчение.

— Я просто… извиниться за прошлое… а Маришка…

— На дальнем лугу, коз чешет, к вечеру объявится. Передать чего? — Мужик толкнул калитку, и та отворилась с протяжным скрипом. Он вздохнул, пожаловавшись: — Каждую неделю петли смазываю! А они все одно… скрипят и скрипят…

— Погодите. — Гавел присел у калитки, стянул зубами перчатку и провел пальцами по мягким, лоснящимся от масла петлям. — Завидуют вам… или ей… не важно, больше скрипеть не будет.

…еще не проклятие, не темная гниловатая плесень, но розоватый пушок. Впрочем, оставь этакий, глядишь, и приживется, разрастется, обернувшись чередой мелких неприятностей.

— Вы это…

— Нет, я пойду, пожалуй…

Нечего ему делать в этом дворе.

В этой жизни.

И Гавел отступил было, но остановился, обернулся, чувствуя на себе внимательный взгляд:

— Вы ей кто?

— Муж, — спокойно ответили ему. — На той неделе… я вдовый, она вдовая… хорошая женщина…

Гавел кивнул: хорошая.

И, наверное, в этом свой смысл имеется… его небось козы боялись бы. И молоко кисло… и вообще…

— Что ж, будьте счастливы. — Он протянул сверток с шелковым расписным платком. — Передайте, пожалуйста…

И Янек Тарносов, будучи человеком глубоко порядочным, подарок передаст и втайне порадуется, что к понравившейся вдовице подошел сразу. Оно, конечно, ведьмаки — люди сурьезные, важные, да только порой от сурьезности их и политесов один вред выходит…

Эржбета с подозрением смотрела на толстого господина, который от этакого внимания смущался, краснел и хватался за галстук. Галстук был по последней моде, тонкий и длинный, серо-розовый. Он напоминал Эржбете мышиный хвост.

— Значит… вы хотите… — осторожно повторила она вопрос, — издать мою книгу?

Господин кивнул и вновь дернул несчастный галстук.

— Признаться, я не рассчитывала…

— Мы полагаем, что произведение будет иметь успех среди читательниц. — Господин, наконец оставив галстук в покое, извлек из солидной кожаной папки бумаги.

Эржбета выдохнула.

И вдохнула, заставив себя досчитать до десяти, но успокоиться ей это не помогло… с другой стороны, волнение в подобной ситуации вполне естественно. Эржбета, отправляя рукопись «Полуночных объятий» господину Копорыжскому, каковой в прошлом году издал девять книг в серии «Вечная любовь», не рассчитывала на то, что книгу издадут.

Ей лишь хотелось узнать мнение…

…и вот теперь…

— Понимаю, панночка Эржбета, что сие для вас несколько неожиданно, — господин, представившийся агентом того самого пана Копорыжского, продолжающего писать о вечной любви, тоже выдохнул и перестал втягивать живот, отчего этот живот выпятился мягким шаром, — и в вашем положении занятие литературой… не одобрят… оттого мы предлагаем взять псевдоним. Если, конечно, вы заинтересованы… конечно, поначалу много мы не заплатим, но ежели книги пойдут, то…

…заинтересована?

Эржбета закрыла глаза. И открыла, решительно подвинув к себе бумаги.

Заплатят?

Три тысячи злотней? Этого хватит, чтобы снять квартирку в Познаньске… или в Краковеле? Или в Гданьске, Гданьск ей очень понравился… главное, уехать от родителей, которые с трудом скрывают свое к ней отвращение… и вообще ото всех…

…и Габи говорит, что Эржбете пора самой научиться жить.

Габи на первых порах поможет…

— Вы только со второй рукописью не затягивайте, — попросил господин.

— Не стану. — Эржбета улыбнулась и решительно поставила подпись под контрактом. — Это будет удивительная история о любви девушки и демона…

…агент тяжело вздохнул. По долгу службы ему приходилось читать много удивительных историй.

В Гданьском парке было многолюдно.

Бархатный сезон.

Бархатная трава, которую по утрам поливают, бархатные поздние розы темно-красного колеру, бархатный воздух, напоенный многими ароматами, и бархатный жакет, поелику по утрам уже прохладно: чувствуется близость осени. И Габрисия с тоской отметила, что еще немного, и ее мутить начнет не то от обилия бархата, не то от кавалеров. Очередной вышагивал рядом, неся кружевной зонт с видом таким, будто бы это не зонт, а знамя, и говорил, говорил… о любви своей и о себе тоже.

Иногда вспоминал о Габрисии.

И тогда начинал восхвалять удивительную ее красоту… и странно… ведь хотелось же, чтобы считали красивой, чтобы любили… и восхваляли… и получается, сбылась тайная ее, детская мечта — стала Габрисия не просто красавицей, но первой во всем королевстве.

Вот только хваленый венец оказался чересчур помпезен, неудобен и тяжел.

Платина. Алмазы.

И странное разочарование…

Откуда оно?

— Ваши очи столь прекрасны, что сил нет в них глядеться, — сказал пан Вильгельминчик громко, должно быть, чтобы Габрисия точно расслышала.

А заодно уж две девицы, которые синхронно вздохнули. Видно, их очи никому настолько прекрасными не показались.

— Не глядитесь тогда. — Габрисия проявила великодушие, но его не оценили.

— Не могу не глядеться!

— Почему?

— Сил нет!

— Экий вы… бессильный…

Пан Вильгельминчик сам по себе был хорош. Высок. Статен. И лицо мужественное, открытое, хоть портрет рисуй…

…вчера вот рисовали, остановившись на аллее, которую облюбовали живописцы, и пан Вильгельминчик, присев на низенькую скамеечку, позировал. А портрет же, писанный углем, но довольно точный, пусть и слегка приукрашенный, вручил Габрисии.

На память.

— Вы шутите, дорогая Габрисия, — наконец догадался он. — У вас прелестное чувство юмора!

И засмеялся.

…не бедный…

…и должно быть, ему действительно симпатична Габрисия. Быть может, он даже вполне искренне уверен, что влюбился и что любовь эта — самая настоящая, которая до конца его жизни…

…и чего, спрашивается, Габи надо?

— Дорогая Габрисия! — Кавалер встал на одно колено, правда предварительно кинув на травку платочек. Оно и верно, пусть травка с виду бархатная, но на деле-то пыльная, грязная, а у него штаны белые… — Я имею сказать, что люблю вас от всей души.

И из кармашка коробочку достал бархатную, вида характерного. Пальчиком крышку откинул и протянул:

— И буду безмерно счастлив, если вы станете моею женой!

Девицы, которые прогуливались в отдалении с видом таким, что будто бы сами по себе гуляют и вовсе не подсматривают, остановились.

Зашептались.

Раскрыли веера, смотрят на Габрисю, на пана Вильгельминчика, которому явно неудобно стоять на колене и с зонтиком в одной руке, а с кольцом в другой. И вообще на редкость дурацкий у него вид… и чем дальше, тем более дурацким он кажется… и надо бы ответить.

Хмурится пан Вильгельминчик.

Чего ждал? Восторга?

Он ведь привык, что им восторгаются… красавец… и она красавица… ныне титулованная… не стыдно в обществе показаться, да что не стыдно, такой женой и похвастать можно… идеальная пара, почти как в ее, Габи, прежних мечтах. Только сбывшиеся, они имеют какой-то горьковатый привкус.

— Нет, — сказала она и коробочку закрыла. — Извините, но нет.

— Почему?!

Какое искреннее недоумение.

И обида.

Он ведь завидный жених. В «Гданьской хронике» идет под пятым номером списка самых завидных женихов. И многие девицы счастливы были бы обратить на себя внимание пана Вильгельминчика. И он обращал, правда, не на девиц, поскольку с ними связываться себе дороже, но все ж таки…