Пангея - Голованивская Мария - Страница 130

— Ты это все серьезно?

— Давай сначала поедим как следует, а потом уже будем истощать ум серьезными беседами, согласен?

Он потянулся рукой к подносу с дымящимся мясом и взял себе кусок отменной ягнячьей корейки.

— Настоящее мясо — священно, — медленно проговорил Тамерлан, сглатывая слюну. — Вы тут обычно едите такую падаль, как вы можете, Платон?

В голове Платона что-то сжалось. На секунду стол поплыл перед его глазами и закачался, он мельком увидел смеющееся лицо Тамерлана, обмазанные жиром губы, белую сорочку, в которой он остался, сняв бархатный пиджак. Платон перевел глаза на его холеную руку, которая потянулась к соуснику с рубиновым наршарабом, тонкая струйка соуса вытекла из него, словно кровь, легла аккуратной лужицей на расписную сине-зеленую тарелку. Тамерлан дождался падения последней капли, отставил соусник, обмакнул в соус мясо:

— Да не расстраивайся ты так! — откусил, улыбнулся с набитым ртом. — Я буду тебя хорошо кормить.

Пожевал, играя мышцами скул, проглотил, опять потянулся куском мяса к соусу.

— Ты просто не знаешь, Тамерлан, — ответил Платон, рассеянно глядя на застывший в воздухе кусок мяса, — но я очень хорошо ем. Хорошей еды много не надо, — добавил он, обведя глазами ломящийся от кушаний стол.

Платон дернул рукой — и рубиновая капля, прочертив в воздухе замысловатую траекторию, упала на грудь Тамерлана, на белую сорочку, слева, на место сердца.

— Черт! — закричал Тамерлан. Он сидел как простреленный.

Официанты засуетились. Кто-то подбежал с горячим полотенцем и сделал попытку оттереть, кто-то уже через мгновение показался с новой сорочкой в руках, очень похожей и подходящего размера. Кто-то поднес солонку, намереваясь посыпать пятно солью.

— Ничего не нужно, — овладев собой, сказал Тамерлан. — Мне это не мешает.

И продолжил ужин как ни в чем не бывало.

Не подавал вида и Платон.

Разговор состоялся. Теперь можно было спокойно поесть.

А правда хороши были перепелки на вертеле! И шашлык из осетрины, и семенники индюка на углях. До чего же радостен пир, когда одержана победа.

Домой Платон вернулся за полночь — после обеда он поехал в боулинг, что держал один из его старых друзей, — поиграть, развеяться, спокойно все обдумать. Он бухнулся спать сытый, подвыпивший и успокоенный, совсем непонятно чем. Он понял, кто его враг, он увидел его и в силе, и в растерянности. Это, конечно, не размякший в неге Константин, гордо восседавший на грядке с себе подобными. Сытые не могут драться. Сытые хотят спать. Конечно, побеждать Платону нужно не его, но сегодня он не хотел размышлять об этом, сны уже вертелись в его голове, совершая свою негромкую работу.

Он машинально снял трубку, чтобы сказать начальнику охраны, что больше сегодня никуда не собирается. И прежде чем дежурно пожелать спокойной ночи, почти автоматически спросил:

— А чего он так хорохорился? Сколько их?

— Здесь, поблизости, миллионов двадцать, — спокойно ответил начальник охраны, — и денег хоть отбавляй. Но вы, пожалуйста, спите спокойно. На нашей земле они ничего не смогут.

Вулканы — это геологические образования на поверхности Земли или другой планеты, где магма выходит на поверхность, образуя лаву, вулканические газы и вулканические бомбы. Вулканы делятся в зависимости от вулканической активности на действующие, спящие, потухшие и дремлющие.

Вместе с тем среди вулканологов нет единого мнения, как определить действующий вулкан.

Наша Земля напоминает яйцо. Сверху тонкая скорлупа, а под ней вязкий слой горячей мантии. Но горячее всегда тянется вверх и всегда стремится прорвать то, что мешает ей выйти на поверхность. Под раскаленной лавой вулканов погибли многие города.

Сегодня самым опасным считается вулкан Кумбре-Вьеха на Канарах, пробуждение которого может вызвать гигантское цунами высотой до 900 м со скоростью 800 км/ч. Западную Африку в этом случае накроет стометровая волна, Америку — пятидесяти-, а Великобританию — двенадцатиметровая.

КУЗЯ

— Новое кончилось, а я сижу здесь, как болван.

Константин, вырастивший себе поверх обрюзгшей хари капризное детское личико, ковырял ложкой утреннюю кашу на соевом молоке. Он зло поглядывал воспалившимся глазом на свою некрасиво старившуюся вторую жену, которую он когда-то просто снял как шлюху в пятизвездочном отеле в Крыму, она успешно прикормила его, родила двух дочек и победительно вырвала его из окоченевших лап первой жены Наины. Со временем стала выглядеть совсем Мальвиной — с большим розовым бантом и бело-голубыми взбитыми локонами— и получила странную власть над ним, прибрала к рукам голубчика, касатика, сладкоперстого директора многих судеб и многих грандиозных начинаний, которые с удивительным постоянством заканчивались ничем. Начальник замыслов, огромных мечтаний и несбыточных планов — вот кем он стал вслед за Лотом, практически превратившись в него самого. Откуда такое неумолимое воспроизводство?

— Что ты имеешь в виду? — спросила его Кузя (он называл ее Кузей с первых дней, сокращенно от «кузина», она когда-то представилась ему так: «Я кузина одной вашей бывшей подруги, помните Таис?» Все они когда-то были кузинами разных Таис).

Она никогда ничего не пропускала мимо ушей — это был ее фирменный рецепт — раз он сказал, она должна отреагировать, иначе зачем он говорил?

— Да че кончилось-то! — потеряв терпение, прокричала она. — Говори уже, а?!

— Революцию делают от скуки, — забормотал Константин, — когда эпоха умирает, доживать в ней в мертвой на правах трупного червяка очень тоскливо и скучно, и это зловонное окоченение и заставляет народ резать царей. Лот умер, и эпоха кончилась. Они тоскуют и хотят резать. Наступила великая скука, и чтобы как-то заставить двигаться кровь, Голощапову отпилили башку. Я не прав?

Он плаксиво сморщился и выплюнул остатки каши в белоснежную тарелку с золотой каймой.

Нет, нет, совершенно не правы те клуши, которые уверены, что нужно изображать дур. Дуры, как куры, дешевое мясо, и сильные мужчины его не любят. Им подавай молочных ягнят, австралийских телят, черных свиней и мраморных бычков, им нужно, чтобы сияло и рвалось, они не едят дур, так если разок с голодухи проглотят, и все, им нужно богатое, свободное мясо с кровью, и эту кровь нужно холить в себе, чтобы вовремя пустить ее ему в лицо.

— Че ты несешь-то? — переспросила она еще громче и еще более угрожающе.

Константин достал капли, закапал их в гноившийся глаз и только потом, очевидно, смягчившись, продолжил:

— Ты только посмотри, что они пишут.

Он наклонился над газетой:

— «Исполнение Пятой симфонии Малера обещает стать заметным событием. Интерпретации маэстро масштабных романтических произведений отличаются оригинальностью и мощью». Ну какое это может быть событие? Что произойдет? Нету у них больше событий, вот они и выдумывают. Все встало в стране на дыбы, а они ковыряют в носу. Пятая симфония! Я же не делаю больше вид? У меня кончилось новое — речи, планы, просто желания, — тут он заговорил зло, — кончилось новое, так я и не делаю вид, что живу. Нечего больше показать народу! Нечего больше кинуть в стынущую топку событий. Время требует жрать! И я не достаю из кармана Малера.

— Ты маразматик, голуба, — равнодушно констатировала Кузя. — Не пойми о чем ноешь. Культура теперь виновата, скажите пожалуйста. А кто меня беременную в филармонию тягал?

Он встал из-за стола, подошел к окну, вытянул руку навстречу солнцу.

— Счастье еще, что дотянули до апреля, а то я боялся, что умру без солнца! Какие все-таки невыносимые здесь зимы, а, Конон, ты не находишь? Вот опять конъюнктивит, я ослаб, я вымотан!

Кузя сделала перешептывающимся дочкам знак выйти из столовой. Дочкам-девицам — тоже с бантами, розовым и зеленым, — было не привыкать, у папы тяжелая работа и потому тяжелый характер. За столом остался только Конон-младший — любимец Константина, ручной богатей, дрессированный, некогда очень точно подсказавший ему, что надо гнать Пловца: тот ворует, интригует, места своего не знает, Константин Пловца прогнал да и позабыл на следующий день, прогнал так, что тот и пикнуть не посмел, а вот доброго советчика с толстой мошной Константин приблизил к себе, временами обирая, но не давая напрасных надежд на какую-либо настоящую роль в стране. Пускай погреется в лучах власти — и будет с него. Одна только привилегия была у Конона — выслушивать и бескорыстно советовать ему — и этого, по мудрому прозрению Константина, человеку с большим сердцем и кипучим воображением будет вполне достаточно, а кому нужен бессердечный? Некуда их девать, бессердечных влюбленных короедов, пожирающих его светлую персону жадными взорами.