Еська - Першин Михаил - Страница 16

– Мне замёрзнуть никак невозможно. Потому я зимовик. А ты кто таков будешь?

– Я Еська.

– А я Анхип.

Встал на ноги. А под им прорубь.

– Никак, рыбку на уду свою ловишь?

– Вроде того. Залупу наращаю.

– Как так?

А вот как. Зимовики – они и в лесу живут, и в поле, и на холмах, и под холмами. Только обычно их белых на белом-то не видать. Разве что на льду речном аль озёрном. Им бы сюда и ходить не надь, да вот иной раз приходится. Потому они сами даром что мёрзлые, а в нутре-то у зимових, баб-то ихних, коли к ним обычным путём, споднизу-то, забраться, всё одно тепло какое-никакое в наличности имеется. А как же ж иначе? Любость, она и снег топит. Вот зимовик как с нею поетится, та?к бегом к воде – залупу растопленную наживать. Полежит день над прорубью, глядишь, к вечеру и нарастёт ледышка. Обратно к зимовихе своей в лес аль там в овражек. А наутро сызнова к воде ворочается.

– Ну как, много ль наросло? – Еська антиресуется.

– Сам гляди.

Край шубейки откинул, а там смех и грех: оконечность на елде-то с ноготок мизинный, ну никак не боле.

– Немного.

– Вот то-то и оно, что мало. А у моей Махрюты воротца знаешь каки?? Шишку елову засунь, не говоря чтоб соснову – она и не заметит. Погодь до вечера, потом уж пойдём.

– А чё я-то годить буду? Мне твоих зимовниц не еть, они у меня вмиг растают вовсе. Ну так и прощевай, у меня своя дорога, у тебя своя.

– Ан нет! – Анхип молвит, да за ворот Еську хвать рукавицею белой. – Неровён час, узнает Белый Барин, что я с тобой повстречался и пред очи евонные не представил, так несдобровать мне.

– А кто таков этот Барин?

– Да хозяин же наш, нешто не слыхал? Он кажну зиму ёлку наряживает. Вот таких вот самых, как ты, морозит, да к веточкам подвешивает. Это для его – сама главна радость в жизни. Мы вас и ловим. А он за то нам снежку подбрасывает, вьюгой обвеивает.

– Ладно, – Еська отвечает, – к Барину так к Барину. Только мне до вечера ждать нельзя, замёрзну я вовсе.

– И ладно. Белому-то Барину кака? разница, сразу я тебя сосулькою доставлю аль самому морозить после? Так даже и удобственней.

– Нет, мне хочется с ним побалакать сперва, да и на Махрюту твою поглядеть любопытно было б. Аль она у тебя така страшенная, что и показать-то стороннему человеку не можно?

Эти самые Еськины слова за живое Анхипа зацепили:

– Да она у меня знашь кака? красавица! Только спешить-то мне никак невозможно. Потому раньше вечера залупа-то не нарастёт. Потерпи уж, сделай милость. А коли замёрзнуть боишься, так я тебя за кушачок привяжу, побегай вокруг, авось, согреешься.

– А хошь, я тя научу, как проворнее залупу растить?

– А нешто можно?

– Будто нельзя! Только ты сперва обещай меня отпустить на волю.

– А коль обманешь?

– Экий ты, Анхип! Ладно, так и быть. Слушай. Ты не лежи недвижно. Макай елду-то, дело куда как шибче пойдёт.

– Чё это такое – макай?

– А как сунешь, тут же вымай её, пережди малёк, дай ледком прихватиться, а после уж сызнова в воду. Я те покажу, только дай сучок с той вон ёлки отломить.

Не поленился Анхип, сам с Еською до ели дошёл: всё боялся, что тот стрекача даст.

Отломил Еська сучок, да и давай его в прорубь макать. Макнёт, вымет, обратно макнёт. Не успел Анхип оглянуться, как уж льдина немалая наросла.

– Ну-кось, давай я.

Привязал зимовик Еську за кушачок, другой конец в руке зажал, после на прорубь улёгся, да и давай работать. Жопа так и ходит: вверх-вниз, вверх-вниз. Поднялся: вдвое против прежнего наросло. Обратно лёг.

Лежит, покряхтывает, Еську нахваливает. Долго ль, коротко, наросла залупка мало не с голову Еськину.

– Ну, готово, что ль? – Еська спрашивает.

– Погодь-погодь, дай в последний разочек макану.

Лёг, макнул раз, да и замер.

– Чё эт с тобой? – Еська спрашивает.

А тот ни слова вымолвить не может, «ой» да «ой» только. Разов с полдюжины ойкнул, после замер, дёргаться начал. Только видать, что уж не макает, а попросту встать пытается.

– Эй, – кричит, – добром прошу: пусти!

А споднизу голос. Хоть Анхипова шуба его и заглушает, а всё одно слыхать, что голосок нежный, одно слово: водица журчит.

– Почто ты речку еть удумал? За то тебе кара неминучая следует. Дергану за елду твою зловредную, да под лёд затащу.

– Пощади меня! – Анхип молит. – То не я, то Еська меня надоумил, чтоб макать залупу-то.

– Какой такой Еська? Не тот ли, что и пред погибелью своею сикать в водицу живую отказался?

Во как! Слава-то об Еське по всему царствию подводному прошла.

– Я самый, слышь ты! – Еська кричит.

– Слышу-слышу! – с-подо льду доносится.

Тут Анхип-зимовик как подскочит: видать, отпустило его, так он, будто с пращи камень, кверху-то и взлетел.

А из проруби русалка вылазит: грудочки остреньки, сосочки ледышками, с плечиков водица стекает, да тут же и замерзает. Кудри ветерком вздуло, да так морозец вразлёт и прихватил. А ей хоть бы хны. На ладошку щёчку ложит, локоточком о край ледовый упирается да на Еську глядит, улыбается:

– Вот, мол, ты каков, Еська!

А после строго так – на Анхипа:

– На сей раз, – говорит, – я тя отпускаю. Но уж боле ты к проруби подходить не моги. Да не то что к проруби, а и с берега чтоб не сходил бы. Потому я с-подо льда враз почую, взломаю его, да на дно тя утащу.

– Помилуй, – Анхип едва не плачет, – да как же я без энтого дела-то? Не меня, хоть Махрютушку мою пожалей.

– Жалей не жалей, а за всё платить надобно. Вот ка?к Еська поступил, така ему и награда вышла. А у тебя, охальник, ина заслуга, ина и выслуга.

– Погоди, – Еська говорит. – А коли я к тебе туды, под лёд-то спущусь, простишь ты его аль нет? Как-никак, то? я его макать подстрёк.

– А по добру ль ты пойдёшь, аль по принуждению?

– Да како тако принуждение? Ты хоть в ледышку-то на себя погляделась бы: рази ж за этакой красою-то можно по принуждению следовать?

– Ан пошли! – русалка отвечает, да к Анхипу оборачивается: – Ходи как прежде было. Но только уж макать не смей.

– Ни-ни, милушка, – зимовик отвечает. – А тебе, Еська, челом бью.

Поклонился – да так, что лбом мало льда не прошиб. И прочь от берега в лес сиганул. А Еська за русалкою следом под лёд нырк.

2

А звали её Рыбонькой:

– У нас как заведено? Наверху я Лидонька была, а тут Рыбонька. А кака?, к примеру сказать, Аннушка, та Водянушкой становится. Валюша – Волнушей. Созвучно чтоб было.

– Понятно, – Еська говорит. – Ирушка – Ивушкой.

– А ты откель знаешь?

– Да уж знаю, после как-нибудь расскажу.

Познакомила Еську с подругами своими. И, главно дело, холоду у них там, внизу, вовсе не чуется. Всё одно как и летом – жары. Видать, они к морозу неподатливы под водою становятся.

– А как ты сюда-то попала? – Еська спрашивает.

– Сказывали подруженьки, пошла матушка бельё полоскать, а меня рядом-то на берег и поклала. Они подкрались, да меня под воду и утащили. Стех пор тут и живу. А я и рада, у нас ведь весело.

– Неужто тебе не хочется обратно?

– Да я верхней жизни и не припомню. Бают, матушка долго ещё на? берег ходила, плакала. Только меня подруженьки от того места подале унесли, я и не знаю, где оно было.

Ну и стал Еська у русалок жить. Спервоначалу они только хороводы водили да песни пели. Никак Еська не мог с их голосами сладиться. Как ни споёт, они сердятся: больно грубо у тя выходит. Потом уж рукой махнули.

Вот раз плыли Еська с Рыбонькой промеж водорослей. Он плавать-то по-ихнему навострился, хотя, ясно дело, без хвоста оно не так уж ловко выходило. И задумали они в прятки поиграть. То есть Рыбонька пряталась, а Еська искал, потому ему от неё укрыться никак не удавалось: она его вмиг чуяла, на то и русалка подводная.

Но на сей раз и Еська её враз нашёл. Не успела она под корягу поднырнуть, как тут же и вылетела, а на плечике полоска зелёная. Коряга-то занозистая попалась.