Сердце Льва — 2 - Разумовский Феликс - Страница 100

Вечерами Хорст стряпал нехитрый харч, штопал одежонку, стирал бельишко. А чтобы не тянуло на бомжовскую отраду типа полироли, клея БФ и радикального средства для обезжиривания поверхностей, он много читал. В основном предпочитал «Вестник демократии». Во-первых бесплатен. Во-вторых на плотной, отлично держащей тепло бумаге. А в третьих — никогда такого бреда Хорст не читал. Особенно его впечатляли шедевры, бойко выходящие из-под пера главного редактора листка Э.Непомнящего. А вышло их не мало.

Вобщем выстоял Хорст. Не пропал, выжил, с достоинством продержался три долгих недели. Хотя, честно говоря, пришлось-то потяжелее, чем в болотах Амазонки. Теперь про него можно было смело сказать — прошел огонь, воду и, если не медные, то говеные трубы. Наконец пришел черед пятницы тринадцатого — дня солнечного затмения, чертовой дюжины и вообще крайне знаменательный во всех отношениях. Хорст, ориентирующихся теперь в питерской клоаке, как Сусанин в лесу, взял курс в направлении Фонтанки, быстро отыскал нужную трубу и вскоре уже поднимал тяжелую, откованную еще в прошлом веке крышку канализационного люка. Рассчет оказался верен — он выбрался на белый свет во двореь того самого двухэтажного особняка. Со знакомым флюгером в виде ржавого пса на крыше. Постоял мгновение, привыкая к свету, на скорую руку, сколько было возможно, почистился и на цыпочках, осторожно, двинулся к крыльцу — от чекистов можно было в любой момент ждать любой пакости. Однако все было спокойно — ветерок играл бумажным мусором на парковке, где-то беззаботно чирикали беспечные птахи. Ничто не предвещало беды.

«Так», — Хорст с оглядкой поднялся на крыльцо, тронул оказавшуюся незапертой дверь и осторожно вошел в просторный, тронутый заброшенностью зал. И остановился. Его чуткий тренированный слух уловил на чердаке людские голоса…

Пятница тринадцатое

Андрон не спал в эту ночь — курил, нарезал круги по кабинету, пил прославленный армянский коньяк. Только вкусом тот коньяк напоминал ему томатный сок, привезенный много лет назад Кларой на трехдневную свиданку в зоне. К утру Андрон был желт как лимон, однако же спокоен и полон решимости.

— Поехали, — сказал он Аркадию Павловичу, явившемуся точно в семь тридцать, залез в его тойоту лендкрузер, привычно утонул в анатомических объятьях сиденья. — Давай, к «Джульбарсу». В темпе вальса.

— Да хоть летки-еньки, — Аркадий Павлович кивнул, важно, а ля Шварценеггер, закурил сигару и сделал одновременно три вещи: вдарил по газам, врубил музон и криво усмехнулся. — Сделаем.

Джип, послушный ему, резво взял старт, мощно покатился по питерскому бездорожью. Веско и не по-нашему шуршали колеса, жались к поребрику «лады» и «москвичи», песня была волнительной и немного шепелявой:

Долетели быстро, как на крыльях, вылезли из джипа, подошли к воротам, запертым изнутри. Только ломиться в них не пришлось, их уже ждали — по двору прогуливался парень в камуфляже.

— Вы от Тимофея Корнеевича, от Метельского? — заспанно спросил он, глянул на часы и радостно оскалился. — Все точно, восемь ноль-ноль. — Выщелкнул окурок, коротко зевнул и начал отворять ворота. — Заходите.

В его безразличных, по-рыбьи снулых глазах светилось единственное желание — свинтить отсюда. И побыстрее.

Андрон и Зызо вошли, присвистнули на разруху вокруг, а парень, торопясь, вытащил ключи и принялся давать пояснения:

— Этот вот от входной. Этот от зала. Этот от второго этажа. Этот… А хрен его знает, откуда этот. — Потом буркнул быстро: — Ну вроде все. — Прыгнул в фиолетовую «пятерку» и стремглав, под рычание мотора, шмелем полетел со двора.

Андрон с Аркадием Павловичем остались одни — в облаке бензинового угара, среди хаоса и запустения, у настежь распахнутых ворот. Ветер как ни в чем не бывало гонял бумажки по асфальту, солнце отражалось в немытых, зеркально тонированных окнах. Начинался новый день.

— Аркаша, ворота закрой, — Андрон зачем-то закурил, сразу бросил сигарету, просительно посмотрел на Зызо. — И подожди меня. Тут. Я быстро.

— Как скажешь, шеф, — тот, и не подумав обижаться, кивнул, медленно развернулся и с ухмылочкой пошел к воротам. Умные — не гордые. Если надо, можно и на воротах постоять. А Андрон вздохнул, поднялся на крыльцо и открыл входную дверь. Не ту дубовую, из прежней жизни, — финскую, модерновую, до омерзения чужую. Не скрипящую приветственно и знакомо…

В зале царило запустение — мусор на полу, перевернутая мебель, вдребезги разбитая, видимо, при падении, тумба телевизора. Какие-то коробки, тряпье, компьютерные дискеты, разбросанные по столам. В углу чернела в глинянон саркофаге мумия скорчившейся монстеры. Воздух был затхл, отдавал плесенью и пылью, из камина, выложенного финской плиткой, тянуло холодом и могильной сыростью. Чувство было такое, что время здесь остановилось и загнило.