13 причин почему - Эшер Джей - Страница 28

Это уже восьмой человек в твоем списке, Ханна. Если он пишет стихи, то речь точно не обо мне. Мне на ум приходят всего пять имен.

Я помню это стихотворение. Мы его обсуждали на уроке английской литературы. Тогда еще разгорелся жаркий спор как раз на тему красного цвета. Уже и не помню, к чему мы в итоге пришли.

Или записать на кассеты.

А зря, вдруг врач помог бы тебе, Ханна.

Мою грудь внезапно пронзила боль.

Краем глаза замечаю, что Тони направляется к входной двери. Он даже не подошел попрощаться. Странно.

Через окно вижу, как Тони садится в машину.

Он включает фары.

Тони заводит двигатель, и «Мустанг» вздрагивает, после чего медленно катится назад.

Нет, Ханна. Я пока ничего не понимаю.

Наблюдать за машиной Тони через окно сродни просмотру кинофильма: «Мустанг» медленно пятится назад, уезжая из кадра, но свет от фар не исчезает, как должен был бы. Он просто застыл на месте. Как будто кто-то остановился.

Может, он так и стоит где-то «за кадром», чего-то ожидая? Но чего?

После того как свет фар «Мустанга» исчез, окно кафе из киноэкрана превратилось в обычное стекло. Лишь изредка в нем отражаются блики машин, проезжающих по дороге, тогда свет фар скользит от одного края окна до другого. Единственный постоянный источник иллюминации – блеклый розово-голубой свет в верхнем правом углу. Верхушка неоновой вывески «Крестмонта», сияющая над крышами домов.

О боже. Я бы все отдал, чтобы вернуть то лето. Когда мы оставались вдвоем, нам было легко и хорошо. Мы смеялись, болтали, но когда появлялись другие люди, я почему-то замыкался и смущался. Я не знал, как себя вести.

В крошечном офисе-аквариуме, где я продавал билеты, единственной связью с внешним миром служил красный телефон – без кнопок или диска, просто аппарат с трубкой.

Когда я поднимал трубку, мне отвечала Ханна, и я непременно начинал нервничать, словно она находилась не где-то рядом, а дома.

– Мне нужна мелочь, – говорил я.

– Снова? – спрашивала она.

По ее голосу я всегда чувствовал, что она улыбается. А у меня от таких разговоров каждый раз начинало гореть лицо.

Если честно, то, когда была ее смена, я менял деньги чаще, чем в другое время.

Через несколько минут раздавался стук в дверь, я разглаживал складки на футболке и открывал ее. Ханна попросила меня подвинуться, чтобы войти в «аквариум», где доставала мелочь из жестяной коробки, которую носила с собой, и меняла мои банкноты.

Если не было посетителей, она садилась на мой стул и просила закрыть дверь. Так мы и сидели в моем «аквариуме», на обозрении у всех желающих, как экспонаты в музее. На самом деле дверь мы закрывали только потому, что так предписывали правила, как-никак мы отвечали за деньги.

Как бы мне хотелось сейчас повторить все это.

В эти моменты, хоть и очень редкие, я чувствовал себя как-то по-особенному. Ханна Бейкер проводила свои свободные минуты рядом со мной. А так как мы оба были на работе, никто бы не подумал ничего плохого. Но почему?

Почему, когда кто-нибудь нас видел, я притворялся, что это ничего не значит?

Мне хотелось, чтобы все думали, что мы просто вместе работаем, и ничего больше. Никаких отношений. Почему?

Из-за репутации Ханны. Она меня пугала.

Когда мы вместе были на вечеринке, я хотел сказать ей, что мне очень жаль. Жаль, что я так долго ждал, что я поддался всеобщему влиянию, что я поверил всему, что о ней говорили. Я мог признаться в этом – и ей, и себе. Но я этого не сделал, а сейчас уже поздно.

Я заслуживаю того, чтобы быть в этом списке. Потому что, если бы я не был таким трусом, я бы сказал Ханне, что переживаю за нее. И она, возможно, была бы жива.

Я отворачиваюсь от неонового света за окном.