Крылья - Виор Анна - Страница 16

– Одно лицо, к’Хаиль! – воскликнул он и, обернувшись к Вирду так, чтобы его не видела Фенэ, но зато хорошо видел ученик музыканта, выпучил, а затем закатил глаза, поджал губы и сдвинул брови, все его гримасы говорили: «Как ты мог так влипнуть? Вот же тебя угораздило! Я, конечно, сделаю, что смогу, но за результат не ручаюсь». – Затем он вновь обернулся к хозяйке и опять стал само удивление и непонимание. – Если бы я точно не знал, что мой друг Рохо отправился назад к к’Хаэлю Оргону и понес пирог с персиками для моей золотой мамочки, я бы зуб отдал, сожри меня эфф, что это и есть он! Да только Рохо не умел вот так ловко играть на этой штуке, что у него в руках. – Ого указал на флейту.

К’Хаиль Фенэ отвернулась и неспешно пошла прочь, а вместе с ней и Ого, который еще пару раз успел обернуться и скривить Вирду рожу. Вирд закрыл глаза и окунулся в музыку.

– Мастер Наэль сказал, что его зовут Вирд, и он из Тарии, – заметил Ого, и госпожа мягко отозвалась:

– Я помню это.

– У того мальчика на рынке, – произнесла она после некоторого молчания, – тоже было не арайское лицо, я хорошо его рассмотрела. Да и на жителя Утариса, Чифры или Микая он не похож, и уж тем более не кутиец. – На последнем слове голос ее сделался чуть насмешливым и нежным. – Откуда он родом, твой Рохо?

– Не знаю, – протянул Ого, – не знаю… Он сам не знал. Ему было лет семь, когда он появился у к’Хаэля Оргона, и он ничего не помнил, даже как его зовут.

– Странные вещи творятся на свете, – тихо сказала госпожа, скорее сама для себя, чем для Ого. – Кто бы он ни был, но играет он, как бог.

Вирд на мгновение вновь открыл глаза и удивился, увидев, что к’Хаиль Фенэ с Ого отошли уже дальше чем на сто шагов, а он четко слышит их голоса, будто они говорят прямо над ним. Вирд продолжал играть, а голоса госпожи и раба утратили свою четкость, словно испугавшись осознания им этого странного факта, и растворились в гаме лагеря.

Вирд набрал полную грудь воздуха. Мелодия – удивительная, чистая, которую он никогда и ни от кого раньше не слышал, продолжала литься прямо из глубины сердца. Тревожные мысли, его боль и страх отдалялись, гонимые потоками музыки, становились прозрачнее воздуха и развеивались где-то вдали. Мысли и планы не толпились в его голове, как обычно, вместо этого внутри, где-то близ солнечного сплетения, клубились разноцветными всполохами эмоции; они обвивали тот странный сжатый узел, который развязался тогда с эффом. Клубок этот набухал и пульсировал, впитывал эмоции, как хлопок впитывает влагу, и раскрывался как бутон, разливался как река. Нити этого узла вплетались в его музыку и парили в воздухе. С закрытыми глазами он видел, как вокруг его флейты танцуют светящиеся разноцветные лучи, переплетенные в замысловатом узоре. Нити сплетались в очертания предметов, животных, растений и людей, полыхали переливами всех цветов радуги, перетекали жидким золотом из одного образа в другой, тонули в серебряном море, что разлилось вокруг.

Темп мелодии нарастал, пальцы Вирда двигались сами по себе так быстро, что невозможно было за ними проследить. Он и думать забыл о правильной постановке рук. Ничего сейчас не было важным, только те нити, музыка, радость и чувство свободы, переполняющее его.

Прекрасная целостная картина сплеталась из живых нитей. Он уже видел далекие башни, подпирающие небо, сад, утопающий в цветах, смеющихся детей, танцующих среди деревьев, покрытых золотыми цветами. Он видел мирные красивые дома и счастливых людей в этих домах, видел огромные комнаты, заполненные книгами до самого потолка, юношей, поющих гимн среди высоких мраморных стен. Многие возникающие перед ним образы не находили названий в его небогатом лексиконе, некоторые не поддавались описанию вовсе…

Образы постепенно тускнели, таяли, рассеивались на ветру, от нитей остались только серебряные искорки, затухающие в темноте: мелодия подходила к завершению.

Наконец Вирд остановился и, тяжело дыша, отнял флейту от губ. Его руки затряслись, едва не выронив инструмент, и он почувствовал такую слабость, что упал бы, если б не сидел.

– Как называется эта мелодия? – послышался тихий голос Гани Наэля.

Вирд очнулся, огляделся вокруг: мастер Наэль, подперев голову руками, сидел прямо перед ним на земле, вернее – на подушке из повозки.

Все камни, которые выступали из земли то тут, то там, были заняты людьми с желтыми и зелеными платками. Вокруг стояли сбившиеся в кучки рабы. Чуть в стороне, не очень близко, но и не далеко, появились два походных кресла, на которых восседали к’Хаиль Фенэ и к’Хаиль Кох-То, рядом с креслом Фенэ, скрестив ноги, на земле сидел Ого. Все молча смотрели на Вирда.

– Так как она называется? – повторил Гани.

Вирд вздрогнул и ответил тихо и правдиво:

– Я не знаю…

– Ничего, я придумаю название… – Мастер Наэль легко встал, подхватив свою подушечку, и пошел прочь, бормоча: – Дорого бы я дал, чтобы узнать, из какой ты страны… Где сочиняют такую музыку? Если он и из лютни или арфы извлечет подобные звуки, то клянусь, убей меня огонь, я сам буду у него учиться…

Глава 4

Охота

Куголь Аб

Раб Рохо объявился в Буроне. Он вошел через Северные ворота на пятый день после побега. Назвался не своим именем, но имя к’Хаэля упомянул верное. Впрочем, даже если бы он представился как раб другого господина или как свободный, то все равно его не трудно было отыскать – стража узнала его по описаниям. Хорошая память – кормилица любого привратника.

Когда Куголю Абу доложили об этом, он несказанно обрадовался, но ненадолго. Рохо растворился в городе. И Куголь Аб все больше и больше убеждался, что раб действует под покровительством могущественных друзей. Он ведь должен был что-то есть, где-то спать; не имея ни крова, ни пропитания, раб стал бы искать работу, или просить милостыню, или воровать. А все эти его действия дали бы зацепку Куголю Абу. Но раз сбежавший ничего не предпринимал, то это значит, что кто-то дал ему и еду и пристанище.

Раб также не спешил хвастаться ошейником или заявлять о своих правах. А значит, хитрый противник Куголя Аба и его к’Хаэля выжидал. Это было плохо для смотрителя, ведь противник знал, чего он ждет, а Куголь Аб – нет.

Как и предполагал Аб, поиски среди буронских нищих ничего не дали, как и расспросы рыночных торговцев. Несколько людей Куголя днем и ночью дежурили в самых захудалых тавернах, где мог появиться Рохо. Но дни проходили за днями, а поиски не давали никаких результатов.

Его люди были слишком медлительными; да, они верные и надежные слуги, отличные следопыты, которые найдут любого в лесу или в горах, но здесь, в городских стенах, нужны другие навыки. А ведь мальчишке помогал кто-то из знатоков городской жизни…

Когда пошла вторая неделя бесплодных поисков, Куголь Аб решился обратиться к городским мастерам. Сегодня в таверне «Великий Змей» он сидел над чашей вина и ожидал встречи с человеком из гильдии ловцов – охотников за людьми, или, как они себя называли – Куголь Аб поморщился – городскими эффами. Странно было ему – старшему потомственному смотрителю, встречаться с людьми, называющими себя животными, да еще и по делу, в котором сплоховал настоящий эфф.

Невысокий человек в серой, ничем не примечательной одежде появился как из ниоткуда и уселся напротив, сразу принявшись потягивать вино из второй, приготовленной заранее для него кружки.

– Чего хочет добрый господин от городских эффов? – спросил он.

– Мне нужно найти кое-кого. Он украл одну вещь у моего к’Хаэля, – ответил Куголь Аб.

– Раб или свободный? – спросил серый человек. Иной раз к этим городским эффам обращались, чтобы найти раба, если хотели получить своего невольника живым, а не просто его голову. Но такое случалось редко, чаще к их услугам прибегали, когда требовалось добыть голову свободного.

– Свободный, но может выдавать себя за раба, – ответил Куголь Аб; незачем этим охотникам знать, что Рохо – беглец, прихвативший с собой ошейник.