Письмо Софьи - Девиль Александра - Страница 65

Эта фраза показалась Софье несколько театральной, и девушка невольно улыбнулась, а Евграф, видимо посчитав ее улыбку знаком благосклонности, тут же с пылкой интонацией потребовал:

– Так дайте же мне ответ, не томите!

– Сейчас не могу. Я должна подумать.

И Софья нетвердой походкой, словно сомнамбула, удалилась в свою комнату. Предложение Щегловитова обрушилось на нее как гром среди ясного неба. Она была уверена, что человек, бывший мужем Людмилы и соответственно ею настроенный, франт, избалованный светом и привыкший к роскоши, никогда даже не подумает всерьез о Софье Мавриной. И вдруг он, казавшийся бездушным и корыстным прожигателем жизни, делает предложение девушке, женитьба на которой не может принести ему никаких выгод, а даже наоборот, затруднить его положение в высшем обществе. Неужели же он и вправду испытывает к ней искренние чувства? Софья невольно ощутила гордость и даже некоторый прилив женского тщеславия.

И все же сразу ответить согласием Щегловитову она не могла. Слишком сильна еще была над нею власть прошлых чувств. Ночью Софья металась во сне, в ушах у нее звучали осуждающие речи Юрия, а перед глазами вдруг вставало мрачно-серьезное лицо Даниила, душу прожигал его неподвижный фиалковый взгляд…

Но ясное утро отогнало ночные сомнения, и Софья сказала сама себе: «Почему же не попробовать начать новую жизнь? Пусть без любви, но с уважением к мужу. Разве одиночество лучше?»

И она решила не отказывать Евграфу, хотя и не спешить с обручением.

Немного помедлив в своей комнате и с невольным кокетством одевшись и причесавшись более тщательно, чем обычно, Софья вышла в гостиную. Щегловитов ждал ее на своем любимом месте у камина. Едва она объявила ему о согласии, как он тут же с радостным восклицанием кинулся к ней, заключил в объятия и, не давая девушке опомниться, запечатлел на ее устах горячий поцелуй. Но, несмотря на красоту и очевидную опытность Щегловитова, его поцелуй не пробудил в Софье того чувственного трепета и головокружения, которые, помимо воли, она ощущала от поцелуев и ласк Даниила. Видимо, все же существовало нечто необъяснимое и непредсказуемое в отношениях мужчины и женщины, если так по-разному отзывались души и тела на одни и те же прикосновения. Софья вздохнула, мысленно отметив, что невозможно заменить одного другим, а вслух сказала:

– Я постараюсь вас полюбить и обещаю стать вам хорошей женой.

– А я постараюсь тебя не разочаровать, мой ангел, – сказал он, игриво потрепав ее по щеке. – Зови меня, пожалуйста, на «ты», ведь мы теперь близкие люди.

– Хорошо, Евграф, буду обращаться к тебе на «ты», хоть это для меня и непривычно.

– Однако мне не терпится поскорее закрепить наш союз. Почему бы нам завтра же не обручиться?

Софья покачала головой:

– Нет, зачем торопить события. Я хочу обручиться в Старых Липах, там служит мой давний исповедник и советчик отец Николай. И там нас благословят мои верные друзья Эжени и Франсуа.

– Тогда давай поскорее поедем в эти Старые Липы!

– Нет, сперва я хочу дождаться Павла.

– А если он еще долго не вернется?

– Не может быть. Ведь, говорят, войне уже конец, Наполеона заставили подписать отречение. Подождем еще немного. Если не сам Павел, то хоть вести о нем какие-то придут.

– Боюсь, что Павел меня недолюбливает и захочет тебя отговорить. Конечно, я не могу с тобой спорить, но мне бы хотелось поскорее обручиться. – Щегловитов заметно помрачнел.

За завтраком он был молчалив и всем своим видом выражал огорчение. Софья, желая его взбодрить, а отчасти и испытать, вдруг словно между прочим сказала:

– Знаешь, во время войны вороватый дворецкий Павла со своим дружком украли и спрятали драгоценную церковную утварь. Если бы мы ее нашли, то могли бы передать в какой-нибудь храм. Тогда бы нам уж точно все грехи простились.

Щегловитов явно заинтересовался:

– А ты видела, где они спрятали?

– Это было ночью, и я толком не разглядела. А потом разбойники набросились на меня, ранили, чуть не убили, и я уж после многое забыла. Помню только, что зарыли где-то в саду.

– Значит, клад и сейчас в земле?

– Наверное, если его уже кто-нибудь не нашел. Правда, Игнат с дружком погибли, но они ведь могли еще кому-то рассказать.

Щегловитов помолчал, потом осторожно заметил:

– Вообще-то на этот клад, если он, конечно, найдется, у тебя не меньше прав, чем у какого-нибудь попа.

– У меня? – удивилась Софья.

– Конечно. Ведь, если бы не ты, никто б о нем и не узнал. По справедливости клад принадлежит тому, кто его отыщет. А на восстановление храмов государь и так выделит изрядную сумму. Знаешь, церковные деятели тоже такой народ, что своего не упустят. Я думаю, тебе этот клад пригодится не меньше, чем им.

Софья иронически усмехнулась:

– Ты казался таким бескорыстным, когда делал предложение мне, бедной девушке. И вдруг так заинтересовался церковным сокровищем. Хочешь, чтобы оно стало моим приданым?

– О, что за мысли? – Евграф шутливо замахал руками. – Ты мое главное сокровище, даже если бедна как церковная мышь.

Больше Щегловитов не возвращался к этому разговору, однако уже на следующий день Софья заметила, что работники по его приказу копают землю в саду. Конечно, это можно было объяснить хозяйственными нуждами, но Софья поняла, что в ее будущем женихе проснулся азарт кладоискателя, и похвалила себя за то, что не сказала ему правды о действительном месте хранения ценностей. Она вдруг осознала, что не сможет быть до конца откровенной с Евграфом, даже когда выйдет за него замуж. Это казалось ей не совсем правильным, но Софья уже поняла, что ее будущий брак – не из тех, которые совершаются на небесах, а просто залог благополучия и защищенности, и в нем неизбежны компромиссы. Она также не сказала Щегловитову о своих тайных поисках сестры, потому что боялась в этом деле какого-либо разглашения.

Начало апреля было холодноватым, зато к середине месяца природа словно очнулась, солнце ярко засияло, почки на деревьях набухли под теплыми лучами, земля затравенела изумрудным ковром. Да и город с каждым весенним днем все более оживлялся, в него возвращались люди, тут и там раздавался стук топора, поднимались надворные деревянные постройки, восстанавливались каменные. Среди москвичей разнеслась новость, что император Александр учредил «Комиссию для строения в Москве» под руководством архитектора Осипа Бове и что проектом предусмотрено расширение улиц и прокладка Садового кольца с площадями на пересечениях.

Софье, стремившейся увидеть изменения в городе и, может быть, встретить знакомых людей, было странно, что Евграф старается оградить ее от поездок по Москве, объясняя это всяческими опасностями и неудобствами для женщин. Также ее удивляло, что он совсем не стремится хоть как-то восстановить или подправить разрушенный дом на Тверской, – а ведь даже при отсутствии строения земельный участок в центре города представлял собой немалую ценность. Когда Софья спросила его об этом, Евграф согласился, что да, пора заняться жилищем на Тверской, сам себя поругал за непрактичность, и в тот же день надолго отлучился из дому.

Так совпало, что и слуги в этот раз были либо на посылках, либо в саду, и Софья, улучив момент, уже хотела пробраться в тайник. И вдруг, к ее досаде, стук в ворота возвестил о прибытии неожиданного гостя.

Впрочем, когда этот гость вошел в дом, Софья ему весьма обрадовалась, потому что им оказался бодрый старичок Карл Федорович Штерн, давний поверенный семьи Ниловских, которого Софья видела, когда он составлял завещание Домны Гавриловны в пользу Павла.

Девушка чуть не всплакнула, увидев этого вестника из прошлого, знавшего всех родных ей людей, теперь ушедших навсегда. Приветливо встретив Карла Федоровича, она спросила его о делах, о том, давно ли он в Москве.

– Недавно, совсем недавно, барышня, – отвечал он с легким немецким акцентом. – Неспокойные времена я пережил в своем имении под Калугой, а теперь, как Москва начала оживать, так и решил вернуться. Наша канцелярия тут опять скоро заработает, а дел у меня осталось еще немало. Вот и ваше наследство надо оформить. Хорошо, что я вас застал в Москве, а то бы и не знал, где искать.