Письмо Софьи - Девиль Александра - Страница 59

– Дитя мое, я понимаю, что роль бедной воспитанницы надоела тебе еще в доме моей сестры. Но я уже подумала, как облегчить твое положение. Я хочу вписать тебя в свое завещание. Правда, денег у меня нет, но я оставлю тебе долю во владении поместьем. Таким образом, даже после моей смерти ты сможешь жить в этой усадьбе на законных правах. Я уже сказала об этом Жеромским, пусть принимают во внимание мою волю, даже если им это не по душе.

– Зачем, тетушка? Зря вы им об этом сказали. Они и так на меня косо посматривали, а уж теперь… Нет, право, я отказываюсь от своей доли в вашем завещании. Отец ведь оставил мне небольшое имение в Харьковской губернии, я уж как-нибудь проживу, и потом… – Софья запнулась, решив не рассказывать о тех золотых монетах из тайника, которые она поделила с супругами Лан.

– Небольшое имение? – усмехнулась Ольга Гавриловна. – Да это просто крестьянский хутор, а не имение! А здесь ты будешь совладелицей знатного поместья!

– Не надо, тетушка. Тем самым вы настроите своих детей и родичей не только против меня, но и против себя.

– Это уж мое дело, дорогая.

Впрочем, скоро решимость Ольги Гавриловны поколебалась. Жеромские стали явно и скрыто выказывать ей недовольство, а потом приехала – видимо, по их вызову, Каролина, которая тоже отнюдь не обрадовалась появлению бедной родственницы. Остро чувствуя эту атмосферу глухого осуждения, Софья однажды за общим столом во всеуслышание заявила, что не претендует ни на малейшую долю наследства, а живет в имении лишь для того, чтобы поддержать больную тетушку. Ее слова как будто успокоили Жеромских; при этом и Ольге Гавриловне стало легче. Бескорыстие девушки еще больше привязало к ней пожилую даму, да и Каролина стала более благосклонно относиться к юной родственнице, а перед возвращением в монастырь даже подарила Софье янтарные четки и молитвенник.

Жизнь в деревне текла медленно и однообразно, но Софью устраивало это затишье после бури. Она заполняла свои дни уходом за тетушкой, домашней работой и чтением книг, которые имелись в библиотечной комнате усадьбы. Девушка отослала письмо в Старые Липы и через какое-то время получила ответ. Эжени и Франсуа писали о том, что доехали они благополучно и сразу же занялись своими повседневными делами, поскольку за время отсутствия хозяйки и домоправительницы слуги в имении совсем разболтались и хозяйство запустили. Старые Липы, которые по завещанию Домны Гавриловны должны перейти к Павлу, теперь ждут своего нового хозяина, но о его судьбе пока ничего не известно. Евгения писала, что собирается поддерживать порядок в доме до тех пор, пока не приедет Павел, а там уж все будет зависеть от его решения. Если он вздумает продавать поместье, то супругам Лан придется переселяться в другое место, и, хотя они не нищие, а все же не хочется на старости лет куда-то переезжать, менять привычную жизнь. Софья даже слегка всплакнула над письмом верной Эжени и решила, что если Павел захочет избавиться от тетушкиного поместья, то она предложит супругам Лан поселиться вместе с ней в ее крохотном имении, которое теперь, благодаря находке золотых монет, можно расширить и обустроить. Так Софья рисовала себе будущее – хоть и скромное, но вполне достойное. А о столь эфемерных вещах, как любовь и счастье, девушка старалась пока не думать и ни на что не надеяться, дабы уберечь себя от новых разочарований.

Калерия, в отличие от Софьи, тяготилась деревенской жизнью и искала хоть какого-то общества и новостей, приглашая в дом окрестных помещиков, от которых, правда, мало чего можно было узнать. Впрочем, иногда в усадьбе останавливались проездом военные – раненые офицеры либо спешащие по делам службы курьеры, – так вот они-то и были главным источником новостей. Вначале эти новости обнадеживали: русская армия вошла в Берлин, Пруссия присоединилась к шестой коалиции, в которую ранее вошли Россия, Англия, Испания и Швеция.

Но затем начались неудачи, удручавшие мирных обывателей, которые с нетерпением ждали окончания войны.

Умер Кутузов, а Наполеону удалось собрать двухсоттысячную армию, и в первом же сражении при Лютцене эта новая армия смогла одержать победу над войсками коалиции. Следующую победу неутомимый полководец одержал при Бауцене. Два поражения подряд вынудили союзников заключить с Наполеоном двухмесячное перемирие. Война продолжала тянуться, и исход ее все еще был непредсказуем…

Французский император, вновь уверовавший в свою непобедимость, отказался от договора на условиях коалиции. Отвергнув компромиссный мир, он даже заявил с насмешкой австрийскому канцлеру Меттерниху: «Хорошо, пусть будет война! До встречи в Вене!» Впрочем, в австрийской столице он больше не побывал, зато одержал победу под Дрезденом, когда французская кавалерия под командованием Мюрата прорвала союзный центр. Наполеон, бросавший в бой теперь уже совсем молодых новобранцев, не думал, однако, уступать, и, таким образом, окончание войны по-прежнему отодвигалось.

Правда, к осени стали приходить обнадеживающие известия об успехах союзников, разбивших корпуса Нея, Макдональда и Удино. И хотя до полной победы было еще далеко, в семье Жеромских теперь все жили ожиданием хороших новостей, надеясь при этом на скорое возвращение Призванова. За прошедшие месяцы от него приходило несколько писем, которые обсуждались за общим столом. В этих письмах Софье не предназначалось ничего, кроме дежурных приветов, и все же она с невольным интересом прислушивалась к разговорам Калерии и Юлии Николаевны, цитировавших по-солдатски короткие послания Даниила, в которых каждое слово казалось им важным и значительным.

Потом эти письма, и без того редкие, совсем прекратились, что не могло не вызывать тревоги. Один бывалый ветеран, посетивший поместье, объяснил, что сейчас войска коалиции готовятся к большому сражению где-то в районе Лейпцига и офицерам, конечно, не до писем. Это, с одной стороны, объясняло молчание Даниила, но, с другой, означало, что он тоже наверняка примет участие в битве, а она, судя по всему, будет ожесточенной и кровопролитной.

Калерия, которой давно не сиделось в деревне, все настойчивее просила родителей о переезде в город, поближе к большому обществу, собраниям, газетам и новостям, – тем более что за это время в Вильно уже был наведен относительный порядок. И вот в октябре Жеромские покинули свое поместье, переселившись в городской дом. Софья не выказывала по этому поводу ни радости, ни огорчения, но в душе восприняла переезд весьма охотно, ибо размеренно-скучная жизнь в деревне, поначалу успокоившая девушку, теперь уже начинала ее тяготить, и какое-то внутреннее нетерпение влекло ее оказаться в гуще событий. В этом она сейчас была солидарна с Калерией, что, безусловно, объяснялось общим для них качеством – молодостью, которая по самой природе своей подвижна и стремительна.

Как ни странно, но на этот раз жизнь в городе, да еще в одном доме, сблизила двух девушек, не питавших друг к другу внутренней симпатии. Калерия постепенно перестала видеть в Софье существо низкого происхождения, «проходимку», как она когда-то называла ее в разговорах с матерью, а стала признавать образованность и хорошее воспитание этой новой обитательницы дома, решив, что Софья подойдет ей в компаньонки. В свою очередь Софья мысленно простила Калерии ее надменность и старалась уважать хотя бы за то, что панна Жеромская, шляхтянка и католичка, все же искренне переживает за русских офицеров – по крайней мере за тех, с которыми была знакома.

Теперь девушки вместе ходили по городу, прислушиваясь к новостям; при этом Калерия часто расспрашивала Софью о ее женихе. Софья, разыгрывая откровенность, на самом деле не сказала Калерии почти ни слова правды; во всяком случае ни имени Юрия Горецкого, ни роли Призванова в ее ссоре с женихом она не раскрыла.

Наконец, в ноябре по городу разнеслась весть: союзники победили, но какой ценой!.. Бывалые люди уже назвали сражение под Лейпцигом «битвой народов», ибо число участников ее было крупнейшим за всю историю наполеоновских войн. Шли разговоры об огромных потерях с обеих сторон, о мужестве дивизии Раевского, преградившей в решающую минуту путь французской коннице, о рукопашных схватках на улицах города, об огне орудийных батарей, о взрывах мостов и форсировании рек. Говорили о большом числе раненых солдат и офицеров, и многие женщины в городе целыми днями щипали корпию и шили белье для лазаретов. Занимались этим и Софья с Калерией, хотя обеим девушкам не сиделось дома, и они жаждали поскорее увидеть вернувшихся с поля битвы героев. Тревога в семье Жеромских еще более усилилась, когда появились слухи о значительных потерях среди кавалеристов дивизии, в которую входил полк Призванова.