Вампир Арман - Райс Энн - Страница 74

Однажды ночью я проснулся и обнаружил, что меня окружили мои братья. Седовласая женщина помогла мне подняться из свинцового гроба и сообщила, что я должен пойти за ними.

Мы поднялись на землю, к звездам. Там горел высокий костер, как в ночь гибели моих смертных братьев.

Прохладный воздух благоухал весенними цветами. Я слышал, как поют соловьи. Издалека доносились шепоты и вздохи огромного, кишащего людьми Рима. Я обратил взгляд к городу. Я увидел семь холмов, покрытых неяркими дрожащими огоньками. Наверху я увидел подкрашенные золотом тучи, нависшие над рассеянными по холмам прекрасными маячками, словно небесная тьма готовилась вот-вот разродиться младенцем.

Я увидел, что вокруг костра образовался плотный круг. Дети Тьмы стояли в два, а кое-где и в три ряда. Сантино, облаченный в новую дорогую мантию из черного бархата, – ужасное нарушение наших строгих правил богослужения – вышел вперед и расцеловал меня в обе щеки.

– Мы отсылаем тебя далеко, на север Европы, – сказал он, – в город Париж, где глава собрания ушел в огонь, как это рано или поздно случается со всеми нами. Его дети ожидают тебя. Они наслышаны о тебе, о твоей доброте, о твоем благочестии, о твоей красоте. Ты станешь их предводителем, их святым.

Мои братья по очереди подошли поцеловать меня. Мои сестры – их было меньше – тоже запечатлели на моих щеках поцелуи.

Я молча стоял и слушал песни птиц в соседних соснах, то и дело буравя взглядом снижающиеся небеса, и думал, пойдет ли дождь, ароматный дождь, такой чистый и ясный, – единственная дозволенная мне очищающая вода, сладкий римский дождь, ласковый и теплый.

– Принимаешь ли ты торжественный обет возглавлять общество согласно Законам Тьмы, согласно воле сатаны и воле его Творца и Господа?

– Принимаю.

– Клянешься ли ты подчиняться любым приказам, поступившим из римского общества?

– Клянусь.

Слова, слова, слова...

В огонь подбросили дров. Торжественно и мрачно зазвучали барабаны.

Я заплакал.

Я почувствовал нежное прикосновение рук Алессандры, мягкую массу ее седых волос на моей шее.

– Я пойду с тобой на север, дитя мое, – сказала она.

Меня переполняла благодарность. Я обхватил ее обеими руками, почувствовал, как ко мне прижалось ее холодное жесткое тело, и затрясся от рыданий.

– Да, мой дорогой, мой маленький, – говорила она. – Я останусь с тобой. Я стара, я останусь с тобой, пока не придет мой срок предстать перед судом Господа, как подобает каждому из нас.

– Так возрадуемся и исполним танец! – воскликнул Сантино. – Сатана и Христос, братья в доме Господа, вверяем вам эту очистившуюся душу! – Он воздел руки.

Алессандра отошла от меня, ее глаза блестели от слез. Я не испытывал в тот момент ничего, кроме благодарности за то, что она будет со мной, что мне не придется совершать одному это жуткое, ужасное путешествие. Со мной, Алессандра, со мной. О раб сатаны и создавшего его Бога!

Она встала рядом с Сантино, такая же высокая, величественная, и тоже подняла руки, качая головой из стороны в сторону.

– Да начнется танец! – крикнула она.

Загремели барабаны, взвыли трубы, зазвенели бубны.

Стоявшие плотным кольцом вампиры испустили долгий глухой крик и, взявшись за руки, пустились в пляс.

Меня затянули в цепочку, образовавшуюся вокруг бушующего пламени. Меня бросало справа налево в такт вертящимся рядом фигурам, потом я вырвался и, кружась, подпрыгнул высоко в воздух.

При каждом прыжке ветер ласково касался моей шеи, а приземляясь, я с предельной точностью ловил с обеих сторон от себя руки и вновь принимался раскачиваться и кружиться вместе со всеми.

Безмолвные тучи над головой сгущались, скручивались, плыли по темнеющему небу. Начался дождь, его тихий шелест заглушали крики обезумевших танцоров, треск костра и грохот барабанов.

Но я его услышал. Я повернулся, прыгнул повыше и добрался до него, до серебристого дождя, хлынувшего на меня, как благословение темных небес, как крещение святой водой проклятых.

Музыка нарастала. Все поглотил варварский ритм, организованная цепочка танцоров была забыта. Под дождем, в свете неиссякаемых сполохов гигантского огня вампиры раскидывали руки, выли, извивались, топали, согнув спины, грохотали подошвами по земле, открывали рты, вращали бедрами, вертелись и прыгали... Наконец они хриплыми гортанными голосами затянули громогласный гимн:

– Dies irae, dies illa...

О да, да, день гнева, день огня!

Потом, когда дождь полил темной, ровной стеной, когда от костра остались только черные головешки, когда все давно уже отправились на охоту и на мрачной поляне после шабаша остались кружиться всего несколько фигур, в мучительном исступлении продолжавшие распевать молитвы, я тихо лежал, уткнувшись лицом в землю, и небесные воды смывали с меня грязь...

Мне казалось, что рядом стоят монахи из древнего киевского монастыря. Они посмеивались надо мной, но по-доброму. Они говорили:

– Андрей, с чего ты взял, что сможешь сбежать? Разве ты не знал, что тебя призвал Бог?

– Уходите от меня, вас здесь нет, а меня вообще нет; я заблудился в темных пустынях бесконечной зимы.

Я старался представить себе его, его святой лик. Но рядом была только Алессандра – она пришла помочь мне подняться на ноги. Алессандра, пообещавшая рассказать мне о тяжелых и мрачных временах, задолго до создания Сантино, когда ей передали Темный Дар в лесах Франции, куда мы отправимся вместе.

– О Господи, Господи, услышь мои молитвы, – прошептал я. Если бы я только мог увидеть его святой лик!

Но такие вещи нам запрещались. Ни при каких обстоятельствах не смели мы смотреть на его изображения! До конца света нам суждено трудиться без этого утешения. Ад есть отсутствие Бога.

Что мне теперь сказать в свое оправдание? Что мне сказать?

Эта повесть уже рассказана другими – повесть о том, как я на протяжении целых веков оставался непоколебимым в своих убеждениях предводителем парижского общества, как жил все эти годы в невежестве и мраке, подчиняясь древним законам, пока не осталось ни Сантино, ни римского общества, как я, оборванец, в тихом отчаянии цеплялся за старую веру и старые обычаи, пока другие уходили в огонь или же просто разбредались по свету.

Что мне сказать в оправдание того новообращенного и святого, каким я стал?

Триста лет я оставался бродячим ангелом, убийцей с детским лицом, одним из Детей Сатаны, его заместителем, его рабом. Алессандра всегда была рядом со мной. Когда другие погибали или отрекались, Алессандра поддерживала во мне веру. Но это был мой грех, мое путешествие, мое страшное безрассудство, и мне одному предстоит нести это бремя, пока я жив.

В то последнее утро в Риме, перед уходом на север, было решено, что мне необходимо сменить имя.

Амадео, имя, содержащее в себе самом слово, обозначающее Бога, меньше всего подходило для Сына Тьмы, особенно для того, кому предстояло возглавить парижское общество.

Из всех предложенных вариантов Алессандра выбрала имя Арман. Так я стал Арманом.