Вампир Арман - Райс Энн - Страница 54

Стоя на крепостной стене Владимирской горы, я вдохнул запах Подола. Я различил зловоние гниющей рыбы, скота, грязной плоти и речного ила.

Я завернулся в свой плащ, стряхнул с меха снег и оглянулся на четко выделявшиеся на фоне неба темные купола собора.

– Давай прогуляемся еще, пройдем мимо замка воеводы, – попросил я. – Видишь то деревянное здание? В прекрасной Италии никто не назвал бы его дворцом или замком. А здесь это замок.

Мариус кивнул и сделал успокаивающий жест. Я вовсе не обязан был вдаваться в объяснения по поводу этого чуждого ему, но родного мне места.

Воеводой называли нашего правителя. В мое время им был князь Михаил из Литвы. Кто правил сейчас, я не знал.

Удивительно, что память подсказала мне это странное слово – «воевода». В предсмертном видении я не сознавал, на каком именно языке разговариваю со своими близкими. Но воевода представлялся мне вполне отчетливо: круглая черная шапка, темная плотная бархатная туника и войлочные сапоги.

Я пошел вперед.

Мы приблизились к приземистому зданию, больше всего напоминавшему крепость, построенную из невероятно огромных бревен. Его стены, увенчанные многочисленными башнями с четырехъярусными крышами, вздымались вверх чуть под углом, а в центре на фоне звездного неба четко вырисовывался весьма своеобразный пятигранный силуэт деревянного купола. Перед широким входом и вдоль стен внешнего ограждения пламенели факелы. Все окна были плотно закрыты.

Когда-то я считал, что это величайшее строение христианского мира.

Нескольких быстро сказанных слов и стремительных движений вполне хватило, чтобы одурачить стражу и проскользнуть на территорию замка.

Через расположенные в дальней части замка кладовые мы попали внутрь и неслышно двинулись дальше, пока не отыскали место, откуда удобно было наблюдать за небольшой группой закутанных в меха благородных господ, собравшихся вокруг очага, горящего в центральном зале под голыми балками деревянного потолка.

Пол был устлан огромными яркими турецкими коврами. Люди сидели на расставленных по коврам массивных стульях в русском стиле, украшенных хорошо знакомой мне геометрической резьбой. Они пили вино, которое разливали по золотым кубкам два мальчика в кожаной одежде. Длинные, просторные, перехваченные поясами одеяния господ были синими, красными, золотыми – не менее яркими, чем разнообразные узоры ковров.

Грубо оштукатуренные стены скрывались за европейскими гобеленами, изображавшими старинные сцены охоты в обширных лесах Франции, Англии или Тосканы. На длинном столе, освещенном множеством свечей, стояли блюда с мясом и птицей.

В комнате было так холодно, что господам пришлось надеть меховые шапки. Какими необыкновенными казались мне такие люди в детстве, когда отец приводил меня сюда, дабы представить князю Михаилу, который испытывал к нему уважение и благодарность за чудеса доблести, проявленные при исполнении приказов и поручений. Отец часто приносил к княжескому столу великолепную дичь, добытую на степных просторах, или доставлял ценные пакеты и свертки союзникам князя Михаила в западные литовские крепости.

Но это были европейцы. Я их никогда не уважал.

Отец слишком хорошо научил меня, что они всего лишь ханские лакеи, которые платят за право управлять нами.

– Никто не восстанет против этих воров, – говорил отец. – Так пусть поют свои песни о чести и храбрости. Они ничего не значат. Ты слушай мои песни.

А петь отец умел прекрасно.

При всей его выносливости в седле, ловкости в обращении с луком и стрелами, при всей его грубой звериной силе, проявляемой в сражениях, и искусстве владения широким мечом он обладал и другими талантами. Перебирая длинными пальцами струны старых гуслей, он извлекал из них прекрасную музыку и пел сказания, повествующие о древних временах, когда Киев был великой столицей, когда его церкви соперничали с храмами Византии, а богатства потрясали весь мир.

Через минуту я был готов идти. Бросив прощальный взгляд на старомодно одетых людей, съежившихся над золотыми кубками с вином, на их ноги в меховых сапогах, стоящие на замысловатых турецких коврах, на их колеблющиеся тени на стенах, я постарался навсегда запечатлеть в памяти эту картину. Никто даже не подозревал о нашем присутствии, и мы удалились так же незаметно, как и пришли.

Теперь пора было перебраться на другой холм, к Печерску, под которым лежали обширные пещеры Киево-Печерской лавры. Я вздрагивал при одной мысли о ней. Казалось, пасть лавры поглотит меня и я буду обречен вечно прорываться сквозь толстый слой сырой земли в надежде вновь увидеть свет звезд, но так и не сумею найти выход.

Но я все же пошел туда, несмотря на слякоть и снег, и снова сумел пробраться внутрь благодаря нашей бархатной гибкости. На сей раз я шел впереди Мариуса, бесшумно срывая замки с помощью своей не сравнимой с людьми силы, приподнимая двери, когда открывал их, чтобы ничто не давило на скрипучие петли, и стремительно, как молния, пересекая комнаты, чтобы смертные глаза, если они вообще нас замечали, воспринимали нас лишь как холодные тени.

Воздух здесь оказался теплым, застывшим – настоящее благо, но память подсказывала мне, что смертному мальчику здесь было не так уж и жарко. В скриптории при дымном свете дешевого масла несколько братьев согнулись над наклонно закрепленными досками столов, трудясь над копиями текстов, как будто изобретение печатного станка их не коснулось. Так оно, несомненно, и было на самом деле.

Я разглядел тексты, над которыми они работали, и узнал Киево-Печерский Патерик, содержащий удивительные сказания об основателях монастыря и его многочисленных живописных святых.

В этой самой комнате, в трудах над этим самым текстом я научился читать и писать. Я прокрался вдоль стены, пока моим глазам не открылась страница, которую переписывал один из монахов, распрямляя левой рукой рассыпающийся оригинал.

Эту часть Патерика я знал наизусть. Сказание об Исааке. Исаака провели демоны; они пришли к нему в виде прекрасных ангелов и даже притворялись самим Иисусом Христом. Когда Исаак попался в их ловушку, они танцевали от восторга и насмехались над ним. Но после долгих медитаций и епитимьи Исаак смог противостоять этим демонам.

Монах только что обмакнул перо в чернила, а теперь писал произнесенные Исааком слова:

Я отвел глаза. Дальше я читать не стал. Слившись со стеной, я мог бы простоять незамеченным целую вечность. Я медленно посмотрел на другие страницы, переписанные монахом, – он положил их сохнуть. Я нашел предыдущий отрывок, который так и не смог забыть: описание Исаака, удалившегося от мира и недвижимо пролежавшего без пищи два года.

Вот до чего довели Исаака демоны своим коварством. Подобные искушения, подобные видения, подобное смятение и подобную кару готов был переносить и я весь остаток жизни, когда попал сюда ребенком.

Еще некоторое время я прислушивался к звукам пера, царапавшего бумагу, а потом незаметно удалился, как будто меня здесь никогда и не было.

Я оглянулся на свою ученую братию.

Одетые в дешевую черную шерсть, провонявшую застарелым потом и грязью, с выбритыми головами и длинными жидкими нечесаными бородами, все они выглядели изможденными.

Мне показалось даже, что я узнал одного из них и что я любил его когда-то... Впрочем, это было давно, решил я, и думать об этом больше не стоит.

Мариусу, стоявшему рядом со мной как тень, я признался, что не выдержал бы такой жизни, но оба мы знали, что это неправда. По всей вероятности, я безропотно выдержал бы все и умер, так и не узнав, что существует и другой мир.