Кровь и золото - Райс Энн - Страница 74

Тем временем наши встречи с Амадео в моей спальне носили все более интимный характер. И не раз, обнимая его, я дарил ему Поцелуй Крови, от которого все тело его содрогалось, а в полузакрытых глазах отражалась сила бессмертия.

Что за безумие? Отдать его миру или забрать с собой?

Я долгое время предпочитал обманывать себя, то и дело повторяя, что мальчик еще может проявить характер и заработать свободу – уехать в богатстве и здравии, навстречу новым достижениям.

Но я отдал ему столько Темной Крови, что он начал изводить меня вопросами. Что я за существо? Почему никогда не прихожу днем? Почему ничего не ем и не пью?

Он обвивал руками живую тайну, зарывался лицом в шею чудовища.

Я отправил его в лучшие бордели постигать наслаждения женщин и наслаждения мальчиков. Он возненавидел меня, но получил удовольствие и вернулся домой, не ища иных услад, кроме Поцелуя Крови.

Он говорил мне колкости, когда я неистово работал в студии, не допуская никого, кроме него, чтобы создать новый пейзаж или изобразить собрание древних героев. Он спал рядом со мной, когда я падал в кровать, чтобы проспать последние часы перед рассветом.

Между тем мы снова и снова устраивали в палаццо приемы. Бьянка, исполненная самообладания, выросла и, сохранив нежное лицо и мягкие манеры, превратилась из юной многообещающей прелестницы в элегантную женщину.

Я часто ловил себя на том, что смотрю на нее и думаю, чем бы кончилось наше знакомство, не обрати я внимание на Амадео. Неужели я не уговорил бы ее, не нашел бы убедительных слов? А потом, рассуждая логично, я, глупец, понимал, что все равно могу сделать выбор в ее пользу и изгнать Амадео из своей жизни, подарив богатство и положение в обществе, но обрекая на смертность.

Нет, она спасена.

Мне нужен был Амадео – Амадео, кого я обучал и воспитывал; Амадео, бесценный ученик Крови.

Ночи мчались, словно во сне. Несколько мальчиков отправились в университет. Один преподаватель умер. Винченцо хромал, но я нанял человека ему в помощь. Бьянка перевесила на другие места кое-какие большие картины. Воздух потеплел, и окна стояли открытыми. Мы собирались пировать на крыше. Мальчики пели.

Не было случая, чтобы я забыл воспользоваться мазями и затемнить кожу, дабы походить на человека. Не было случая, чтобы я не втер их в лицо и ладони. Не было случая, чтобы я не украсил одежду дорогими каменьями и не надел кольца, чтобы отвлечь внимание. Не было случая, чтобы я подошел слишком близко к ярким свечам или к факелу при входе или на набережной.

Я отправился в святилище Тех, Кого Следует Оберегать, и предался медитации, излагая Акаше суть своих желаний и переживаний:

«Мне нужен этот мальчик – мальчик, который теперь стал на два года старше; и в то же время я хочу подарить ему настоящую жизнь. Душа моя разрывается, сердце раскалывается надвое».

Никогда раньше я не мечтал о том, чтобы сотворить себе бессмертного спутника, чтобы фактически воспитать юного смертного и мастерски его подготовить для подобной судьбы.

Но теперь мне захотелось поступить именно так – и мысли об этом не давали мне ни минуты покоя. Я смотрел на холодных как лед Мать и Отца и не находил утешения. Я не дождался ответа на свои молитвы.

Я уснул в святилище, но увидел только мрачные, тревожные сны.

Я увидел сад, тот самый, что всегда рисовал на стенах. Я, как и прежде, ходил по саду, и на нижних ветвях деревьев висели спелые фрукты. Потом появился Амадео. Он шел рядом со мной, но вдруг с его губ сорвался ужасающий жестокий смех.

«Жертва? – спросил он. – Ради Бьянки? Как же так?»

Я вздрогнул и проснулся, тряся головой и растирая плечи, чтобы очнуться от кошмара.

– Я не знаю ответа, – прошептал я, словно он стоял рядом, словно его дух проник сюда, в святилище. – Просто мы встретились, когда она уже была женщиной – образованной, познавшей жизнь, настоящей убийцей, да, настоящей убийцей, совсем юной, но повинной в тягчайших преступлениях. А ты... Ты был беспомощным ребенком. Я мог изменить тебя, мог вылепить таким, каким хотел, – что я и сделал.

Да, я решил, что ты художник, – продолжал я, – что у тебя талант к живописи, я знаю, что твой дар никуда не исчез; признаться, это тоже на меня повлияло. В любом случае, не знаю, почему ты сбил меня с толку – так уж вышло.

Я опять опустился на пол и небрежно улегся на бок, глядя в поблескивающие глаза Акаши, всматриваясь в резкие черты лица Энкила.

Мне вспомнилась Эвдоксия, погибшая много веков назад. Вспомнилась ее чудовищная смерть. Вспомнилось, как горело ее тело на полу храма – там, где теперь лежал я.

Я подумал о Пандоре – где она?

И с этими мыслями уснул.

Я вернулся в палаццо, по обыкновению спустившись с крыши, и обнаружил, что все не так гладко, как мне хотелось бы. Собравшиеся за ужином хранили торжественное молчание, а Винченцо взволнованно сообщил, что ко мне приехал с визитом «странный человек» – он остался в передней и не желает проходить в комнаты.

В передней в тот момент мальчики как раз заканчивали одну из моих фресок. Они торопливо вышли, оставив «странного человека» одного. Остался только Амадео – он без особенного энтузиазма занимался какими-то мелочами, не сводя глаз со «странного человека», и Винченцо забеспокоился.

Более того – ко мне заходила Бьянка, чтобы передать подарок из Флоренции: маленькую картину Боттичелли. Она вступила со «странным человеком» в «неловкую беседу» и после велела Винченцо приглядывать за ним. Бьянка ушла. «Странный человек» остался. Я поспешил в переднюю, но, еще не видя гостя, безошибочно почувствовал его присутствие.

Маэл!

Я бы узнал его с закрытыми глазами. Он совершенно не изменился, совсем как я. Он не обращал ни малейшего внимания на современную моду, точь-в-точь как и прежде никогда не интересовался, как одеваются смертные.

Выглядел Маэл, честно говоря, кошмарно: поношенная куртка из сыромятной кожи, дырявые чулки и подвязанные веревкой башмаки.

Спутанные грязные волосы нуждались в уходе, но лицо хранило на удивление приятное выражение. Увидев меня, он тотчас подошел меня обнять.

– Это и правда ты, – тихо произнес он на древней латыни, словно под моей крышей принято было шептаться. – Я слышал, но не верил. Как же я рад тебя видеть! Хорошо, что ты по-прежнему...

– Да, понимаю, о чем ты, – ответил я. – Я по-прежнему наблюдаю за течением времени. Я очевидец истории, выживший благодаря Крови.

– Я бы никогда так хорошо не сказал, – вздохнул Маэл. – Но, повторяю, очень рад тебя видеть, рад слышать твой голос.

Я заметил, что Маэл весь в пыли. Он осматривал комнату, обращая внимание на расписной потолок с изображением хоровода херувимов и золотого листа, на незаконченную фреску. Понимал ли он, что это моя работа?

– Маэл, тебя по-прежнему легко удивить, – сказал я, ласково отодвигая его в сторону, подальше от света. – Но ты похож на бродягу.

Я негромко рассмеялся.

– Опять предлагаешь мне одежду? – спросил он. – Сам знаешь, я в таких вещах не разбираюсь. Надо бы, наверное. А ты, как всегда, прекрасно устроился. Неужели для тебя открыты все тайны, Мариус?

– Для меня всякая мелочь – тайна, Маэл, – ответил я. – Но приличная одежда всегда найдется. Даже конец света не застанет меня врасплох – я буду при полном параде как при свете дня, так и в ночной тьме.

Я взял его под локоть и провел по анфиладе просторных комнат, остановившись у спальни. Как я и предполагал, картины вселили в него благоговение.

– Я хочу, чтобы ты оставался здесь, подальше от моей смертной компании, – сказал я. – Ты их смущаешь.

– Как же у тебя все продумано, Мариус! – воскликнул он. – В Древнем Риме было проще, правда? Но тут у тебя целый дворец. Тебе, Мариус, и король позавидует!

– Похоже на то, – небрежно ответил я.

Я отворил смежные со спальней чуланы, скорее напоминавшие небольшие комнаты, и достал для него одежду и кожаные башмаки. Он не в состоянии был одеться сам, но я отказался помогать ему. Я выложил предметы туалета по порядку на бархатной постели, словно перед ребенком или перед идиотом, и он начал изучать их, прикидывая, как справиться с каждым самостоятельно.