Кровь и золото - Райс Энн - Страница 62

Я извлек еще один кошель, полный золотых флоринов.

Он замахал руками в знак отказа и ни за что не хотел принять деньги.

Я положил кошель на стол.

Какое-то время мы смотрели друг другу в глаза.

– Прощайте, Сандро, – негромко произнес я.

– Мариус – верно? Я вас запомню.

Я направился к входной двери и вышел на улицу. Поспешно миновав два квартала, я остановился перевести дух. Мне казалось, что наша встреча и картины просто приснились мне – немыслимо, чтобы такие холсты были творением рук человеческих.

Я не стал возвращаться в свои комнаты в палаццо.

Добравшись до святилища Тех, Кого Следует Оберегать, я упал в изнеможении, ошеломленный увиденным. Боттичелли произвел на меня неизгладимое впечатление. Я явственно видел перед собой его мягкие тусклые волосы и искренние глаза.

Мысли о картинах неотвязно преследовали меня, и я понял, что мои муки, наваждение и полное самоотречение во имя любви к Боттичелли только начались.

Глава 16

В последующие месяцы я стал во Флоренции частым гостем. Я проникал во дворцы и церкви, чтобы взглянуть на работы Боттичелли.

Те, кто воспевал его талант, не преувеличивали. Он был самым почитаемым художником в этом городе, и жаловались на него лишь те, на чьи заказы у него не хватало времени – в конце концов, он был простым смертным.

В церкви Сан-Паолино я обнаружил запрестольный образ, который едва не свел меня с ума. Картина называлась «Оплакивание Христа» и, как я выяснил, была написана на популярный в христианской живописи сюжет: люди горюют при виде мертвого Иисуса, снятого с Креста.

Боттичелли развил тему с присущей ему поразительной чувственностью, что особенно ярко проявилось в нежном изображении Христа с великолепным телом греческого бога и женщины, самозабвенно прижавшейся щекой к его лицу: Иисус лежал в такой позе, что голова его свешивалась вниз, женщина стояла на коленях, и глаза ее находились возле самого рта Христа.

Нестерпимо было видеть эти лики, приникшие друг к другу, и хрупкие фигуры тех, кто стоял вокруг.

Сколько будет продолжаться эта пытка? Сколько мне еще пылать безудержным восторгом? Когда наконец я смогу удалиться в свой холодный отшельнический склеп? Да, я умел наказывать себя. Но неужели ради этого нужно во что бы то ни стало навещать Флоренцию?

У меня были свои причины покинуть город.

Во-первых, здесь обитали двое моих соплеменников: им могло не нравиться присутствие чужака. Правда, пока они меня не трогали. Оба были очень молоды и вряд ли отличались большим умом, однако мне все равно не хотелось с ними сталкиваться, дабы не способствовать распространению «легенды о Мариусе».

И тот монстр, которого я повстречал в Риме, Сантино, вполне мог заявиться сюда со своими приспешниками – поклонниками сатаны, столь сильно презираемыми мною, и начать изводить меня своими притязаниями.

Но мне не было до них дела.

Я понимал, что располагаю необходимым временем и что у меня в запасе еще много ночей, чтобы настрадаться вдоволь.

Я сходил с ума по смертному, по гениальному художнику Боттичелли, – и другие мысли меня не занимали.

Тем временем талант Боттичелли явил миру еще один грандиозный шедевр на тему языческой мифологии – по окончании его отправили в палаццо заказчика, куда я пробрался незадолго до рассвета, чтобы насладиться картиной, пока хозяева спят.

Боттичелли снова обратился к римской мифологии, или, вернее, к греческим корням, чтобы создать сад – да-да, именно сад! – вечной весны, где обитали герои прошлого, обладавшие гармоничными жестами и мечтательными лицами, изображенные в преувеличенно изысканных позах.

В одном конце цветущего сада танцевали юные и прелестные Грации в прозрачных развевающихся одеяниях; в другом богиня Флора разбрасывала по сторонам цветы со своего волшебного платья. В центре, подняв руку в приветственном жесте и слегка склонив голову набок, красовалась богиня Венера, одетая как богатая флорентийка.

Завершали композицию фигура Меркурия в дальнем левом углу и ряд других мифологических персонажей. Завороженный, я часами простаивал перед шедевром, исследуя каждую мелочь, то улыбаясь, то плача и вытирая слезы; периодически я прикрывал глаза руками, чтобы, открыв их вновь, заново увидеть яркие краски и изящные позы. Картина до боли напоминала о былой славе Рима и в то же время разительно отличалась от произведений минувших дней. Чувства мои оказались столь бурными, что я боялся окончательно лишиться рассудка.

Картина затмила все сады, что я любил рисовать или представлять в своих грезах. Как я могу даже в мыслях соперничать с подобным творением?

Разве не чудо – умирать от счастья после веков страданий и одиночества? Разве не чудо – видеть перед собой торжество формы и цвета после долгого и горького изучения недоступных моему пониманию полотен?

Во мне не осталось отчаяния. Только радость – нескончаемая беспокойная радость.

Разве такое возможно?

С великой неохотой я оторвал взгляд от изображения весеннего сада. С великой неохотой я оставил позади темную густую траву, пестрящую цветами, и спускающиеся до земли ветви апельсиновых цветов. С великой неохотой я продолжил поиск новых творений Боттичелли.

Ночи напролет я скитался по Флоренции, опьяненный той картиной. Но меня ждало множество других открытий.

Заметь, все это время, пока я проскальзывал в церкви, чтобы увидеть другие работы мастера, пока пробирался в палаццо, чтобы посмотреть прославленную картину, живописавшую неотразимого бога Марса, забывшегося беспомощным сном на траве рядом с Венерой, терпеливо охранявшей его покой, пока я зажимал руками рот, чтобы не вскрикнуть от изумления, я ни разу не вернулся в мастерскую гения. Я запрещал себе появляться там.

«Не смей вмешиваться в его жизнь, – приказал я себе. – Не смей приносить золото и отвлекать его от работы. Его ждет судьба смертного. Он знаменит на весь город. Он известен в Риме. Его творения останутся в веках. Он не из тех, кого нужно вытаскивать из канавы. О нем говорит вся Флоренция. О нем говорят в папском дворце. Оставь его в покое».

И я не возвращался, продолжая изнывать от желания хоть одним глазком взглянуть на него, просто сообщить, что дивная картина с тремя Грациями и другими богинями в весеннем саду столь же восхитительна, как и остальные полотна.

Я дорого заплатил бы только за то, чтобы мне позволили вечером посидеть в мастерской и посмотреть, как он работает. Но так поступать было нельзя.

Я вернулся в церковь Сан-Паолино и провел там несколько часов, любуясь «Оплакиванием Христа».

Этот шедевр был более статичным, чем «языческие» картины. Боттичелли редко доходил до подобной строгости. Во всем – в темных одеждах персонажей, в затененной глубине открытой гробницы – присутствовала завораживающая мрачность. Но даже в суровости проскальзывали нежность и очарование. А лица Марии и Христа, почти слившиеся воедино, притягивали меня и не давали отвести взор.

О Боттичелли! Как найти объяснение его таланту? Персонажи его картин казались самим совершенством, но фигуры и даже лица их всегда были слегка удлиненными, а выражения – сонными и, наверное, – сложно сказать – чуть-чуть несчастливыми. Казалось, все они погружены в какой-то общий сон.

Краски, которыми он пользовался наряду с другими флорентийскими художниками, намного превосходили все, что имелись у нас в Древнем Риме. Для их изготовления обычный яичный желток смешивали с измельченными пигментами, что позволяло получить любые цвета, глазури и лаки непревзойденного блеска и долговечности. Другими словами, картины обладали блеском, казавшимся в моих глазах настоящим чудом.

Я так заинтересовался красками, что послал смертного слугу приобрести для меня яйца и все возможные пигменты, а также привести в ночное время старого подмастерье, чтобы смешать краски до необходимой густоты и дать мне возможность самому опробовать их.

Задуманная как праздный эксперимент работа кончилась тем, что я загорелся и покрыл изображениями каждую доску и каждый холст, купленные подмастерьем и слугой.