Кровь и золото - Райс Энн - Страница 118

Энкил встал и оторвал Лестата от Матери, которая выкрикивала что-то в защиту Лестата голосом, способным оглушить любого смертного.

Сбежав по каменным ступеням, я обнаружил, что двери храма намеренно заперты. Я что есть силы забарабанил в дверь. Все это время я следил за обстановкой глазами Лестата; теперь Энкил швырнул его на пол и, невзирая на вопли Акаши, намеревался его раздавить.

Несмотря на громкость, ее крики звучали очень жалобно.

От отчаяния я воззвал к Энкилу:

– Энкил, если ты причинишь вред Лестату, если ты убьешь его, я навсегда увезу ее от тебя, а она мне поможет. Мой царь, такова ее воля!

Мне самому не верилось, что я способен выкрикнуть подобные слова, но они сами пришли мне на ум, а времени на раздумья не оставалось.

Двери храма тотчас отворились. Невероятное, устрашающее зрелище: два мертвенно-бледных существа в египетских одеяниях, с ее губ капает кровь, а Энкил стоит на ногах, но погружен в глубокий сон.

Я в ужасе увидел, что нога Энкила уперлась в грудь Лестата. Но Лестат был жив. И невредим. Рядом с ним лежала раздавленная скрипка. Акаша смотрела в пустоту, словно никогда и не просыпалась.

Я быстро проскользнул вперед и положил руки на плечи Энкила.

– Возвращайтесь, мой царь. Возвращайтесь. Вы достигли цели. Прошу, выполните мою просьбу. Вам известно, как я уважаю вашу власть.

Он медленно убрал ногу с груди Лестата. Его лицо не выражало никаких эмоций, движения оставались медлительными, и мне постепенно удалось сдвинуть его с подножия трона. Он неспешно повернулся, сделал два шага и занял свое место, а я ловко и аккуратно поправил его одежду.

– Лестат, беги, – твердо приказал я. – Не задавай вопросов. Беги отсюда.

Лестат так и сделал, а я повернулся к Акаше.

Она осталась стоять, словно погруженная в грезы, и я очень осторожно коснулся ладонями ее рук.

– Моя красавица, – прошептал я, – моя Правительница. Позволь возвратить тебя на трон.

Она, как всегда, подчинилась.

Через несколько минут они как ни в чем не бывало сидели на месте, словно визит Лестата приснился мне, как приснилась пробудившая царицу музыка.

Но я знал, что это был не сон, и, внимательно глядя на нее, доверительно обращаясь к ней, я испытал новый страх, постаравшись, впрочем, скрыть от нее свои чувства.

– Ты прекрасна и постоянна, – сказал я, – а мир недостоин тебя. Он недостоин твоей силы. Ты слышишь слишком много молитв, не так ли? И вот ты услышала прекрасную музыку и пришла в восторг. Наверное, я как-нибудь сумею принести тебе музыку... привести тех, кто умеет играть, заставить их поверить, что вы с царем – просто статуи...

Я прервал свою безумную речь. К чему все это?

По правде говоря, я пришел в ужас. Лестат немыслимым образом нарушил ход событий, и я боялся думать, что может произойти, если кто-то другой решится на такое!

Но главным событием, за которое я цеплялся во гневе, было следующее: я восстановил порядок вещей. Я пригрозил его величеству и заставил его вернуться на трон, а она, возлюбленная моя царица, последовала за ним.

Лестат совершил немыслимое. Но Мариусу удалось все исправить.

Наконец, утишив свой гнев и усмирив свой характер, я спустился к скалам встретиться с Лестатом и сделать ему выговор. Оказалось, что я сам не сознавал, до какой степени потерял над собой власть.

Кто, кроме Мариуса, знал, сколько лет Священные Прародители провели в безмолвии? А теперь этот юноша, которого мне так хотелось любить, обучать, принять в свою жизнь, этот юноша сумел заставить их двигаться, отчего только набрался самонадеянности.

Лестат хотел освободить царицу. Лестат считал, что мы должны заточить Энкила в темницу. Наверное, я рассмеялся. Разумеется, я не мог выразить словами, как сильно я боялся их обоих.

В ту же ночь, пока Лестат охотился на отдаленных островах, я услышал, что из храма доносятся странные звуки.

Я спустился вниз и выяснил, что по всему храму разбросаны предметы обстановки. Вазы и лампы либо разбились, либо попадали на пол. Повсюду валялись свечи. Кто же из Прародителей это сделал? Оба сидели не двигаясь. Я не мог получить ответ, что только усилило мой страх.

В минуту отчаяния и малодушия я посмотрел на Акашу и подумал – если ты пожелаешь, я отдам тебя Лестату! Только объясни как. Давай вместе восстанем против Энкила! Но эти слова умерли во мне, так и не оформившись.

В душе я испытывал холодную ревность. И тяжкую печаль.

Однако я мог уговаривать себя, что чудо произошло из-за скрипки, не так ли? Ведь в древние времена подобных инструментов не существовало. А он, вампир, устроил для нее концерт, по всей вероятности вывернув музыку наизнанку.

Тем не менее облегчения эти мысли не принесли. Она пробудилась ради него!

И пока я стоял в нерушимой тишине храма и глядел на сломанные вещи, мне в голову закралась внушенная ею мысль.

«Я полюбила его не меньше, чем ты, и хочу, чтобы он остался, не меньше, чем ты. Но ничего не выйдет».

Ужас приковал меня к полу.

Но я направился прямо к ней, как бывало сотни раз, медленно, чтобы она при желании успела отказать мне, чтобы он самым незаметным жестом дал мне понять, что отвергает меня. И испил ее крови, возможно, из той же самой вены ее белого горла, не знаю. Обернувшись, я внимательно посмотрел на Энкила.

Его холодное лицо оставалось безразличным.

Проснувшись на следующую ночь, я опять услышал в храме шум. И снова обнаружил беспорядок.

У меня не осталось выбора и пришлось отослать Лестата. Другого средства я не нашел.

Так произошло еще одно горькое расставание – столь же тяжелое, как расставание с Пандорой или Бьянкой.

Никогда не забуду его обаяния, легендарных белокурых волос и бездонных голубых глаз – воплощение вечной молодости, полной безумных надежд и чудесных мечтаний. Я жестоко обидел и ранил его, когда приказал уезжать. Сердце мое обливалось кровью, но другого выхода не было. А мне так хотелось его оставить – ученика, возлюбленного, бунтаря. Я полюбил его журчащую речь, честные вопросы, отважные воззвания в защиту сердца и свободы царицы. Разве нельзя избавить ее от Энкила? Разве нельзя вдохнуть в нее жизнь? Опасные мысли, опасные речи, но Лестату было этого не понять.

И мне пришлось позабыть о собственном разбитом сердце и отказаться от чудесного юноши, которого я так полюбил, невзирая на одиночество духа и шаткость рассудка и воли.

Но теперь я воистину боялся того, на что могут оказаться способны при следующем пробуждении Акаша и Энкил. Я не мог поделиться опасениями с Лестатом, дабы не напугать и не распалить его окончательно.

Понимаешь, я уже тогда понимал, что Кровь принесла ему одно несчастье, что он мечтает обрести цель в смертном мире и остро сознает, что таковой не появится, а потому он неугомонен и неуправляем.

А я, оставшись после его отъезда наедине с Эгейским раем, всерьез призадумался, не стоит ли уничтожить Мать и Отца.

Все, кто читал наши Хроники, знают, что стоял 1794 год и мир был полон чудес.

Как мог я давать приют тем, кто представлял собой страшную угрозу для смертного мира? Но умирать не хотелось. Нет, умирать мне никогда не хотелось. И я не оставил в покое царя и царицу. Я продолжал заботиться о них и осыпать символами поклонения.

А познакомившись с многогранными чудесами современного мира, я больше, чем когда-либо, стал бояться смерти.